If the basement door opens again...

       Дазай не знает сколько он находится здесь. Холод, вонь и боль — вот то, что Осаму чувствовал на протяжении…       Двух недель?       Месяца?       Полугода?       Парень уже давно сбился со счёта времени.       Совсем недавно всё было относительно нормально: обычная нудная работа, пьяные посиделки со знакомыми, его девушка, которой он периодически изменял; а теперь что? Теперь он лежит в чьём-то подвале… Дазай никогда бы не мог подумать, что опустится настолько низко, как он сделал это за всё время пребывания в этом месте.       Осаму от еле вменяемых размышлений отвлекло чувство, что ещё одна трупная муха пробралась ему в рот. Странно, вроде тело всё ещё живо, но насекомые вокруг него так не думают. Он чувствует, что все части его тела уже были тронуты этими мерзкими тварями.       Люди, с которыми Дазай был знаком, часто говорили, что он — гнилой человек…       Что ж.       Теперь эта фраза заиграла новыми красками.       Полусъеденная кожа уже давно потеряла родной оттенок и покрылась тошнотворно пахнущей гнилью. Если бы у него были силы, то он наверняка бы блеванул, но мученик и так много раз это делал. Больше такой возможности нет. Немногочисленные зубы, которые, к их несчастью, остались у него, давно покрошились, а губы окончательно разорвались (точнее их остатки, ибо из-за страшной боли в одну из пыток Осаму откусил нижнюю почти полностью).       Получеловек уже почти привык к плачевному состоянию своего тела, но иногда всё же боль от поедания его личинками в месте, где раньше находились длинные пальцы, заставляла неприятно вздрогнуть. Все новые знакомые всегда отмечали его красивого вида руки, говоря, что они «как у пианиста», ха-ха.       Уже не осталось сил сожалеть о дне, в который он попал сюда. Давно смирившись со своей судьбой, парень дожидался мучительной, но также и освободительной, смерти. Сейчас даже кажется, что он в какой-то степени это заслужил, но всё ещё в глубине его никчёмной души надеялся, что похититель ощутит на своей шкуре такое понятие как «принцип Талиона». Хотя есть возможность, что надежды у Дазая не может быть: по всему телу ползают насекомые, поедая его. Они есть везде — даже, может быть, у него в голове. Успокоение парень находит лишь в том, что конец уже близок, ибо не может человек прожить долго в таком плачевном состоянии.       Когда Осаму только очнулся в этом месте, то не понимал ничего: голова как будто раскалывалась, а вокруг стоял просто омерзительный запах. Место, в котором он находился, не давало никакой подсказки, ибо было слишком темно, а звук нахождения здесь огромного количества насекомых только усиливал панику. Парень не привык бояться от слова совсем: всю свою жизнь он рос в здоровой семье, на работе его все ненавидели, но не трогали, а дома его из-за красивого лица всегда встречала очередная жертва абьюза. Тогда же Дазай был связан, испуган и уязвим, ведь, пусть он и был очень хитрым, но спортивным назвать его было тяжело.       Впервые услышав звук открывающейся двери он даже в какой-то степени обрадовался, ибо ответ на часть его вопросов придёт вместе с тем, кто открыл помещение.       Если бы он только знал, где находится, то предпочёл бы просто умереть здесь хотя бы тем человеком, которым являлся раньше. Да, он сдох бы от обезвоживания, будучи связанным и не понимающим ничего, но это, блять, было бы в несколько раз лучше, чем его ситуация на данный момент!       Когда свет включился, и Осаму сквозь глазную боль от непривычной яркости, исходящей от входа в подвал, увидел своего похитителя, то всё было не настолько плохо; а вот когда тот включил слабый свет, и заключённый огляделся… Дазай ужаснулся: вокруг него лежали человеческие кости от явно не одного страдальца и несколько затхлых, ещё не до конца сгнивших, трупов. К горлу подступил ком, ведь появилось довольно чёткое понимание того, кто скоро присоединится к этой смертельной вечеринке.       Вспоминая первые появления в подвале этого ублюдка, Дазая тянет рассмеяться от безысходности, ведь тогда он и не подозревал насколько же, мать твою, мучительной будет его смерть. Может быть в этом холодном и достаточно большом помещении раздался бы его вечно язвительный, но уже не такой звонкий, смех; но этому не суждено было случится: без языка смеяться слишком уж затруднительно. Возможно Осаму и сделал бы попытку, но у него уж точно нет сил, чтобы выплюнуть всех личинок, что находятся у него во рту. Склизкие, большие и маленькие, такие разные, но в одном все они сходились во мнении — поедать Дазая изнутри достаточно вкусно.       В голове мелькают уже сильно смазанные детали первого визита, наверное ночного, гостя. Обычно в книгах про первое время говорят, что ничего не предвещало беды… Так вот, здесь эта хуйня вообще не появилась. Похититель закрыл дверь и начал подходить к нему, постоянно говоря что-то о красоте связанного будущего трупа (Осаму уже не помнит, что тот конкретно хвалил, но разве сейчас это имеет значение?). Ощутив смыкающийся на его шее собачий ошейник с шипами внутри, он понял, в какое редкостное дерьмо вляпался. К шипастому ошейнику прилагался поводок, который тянул похититель на себя при любом резком движении заключённого, будто вещь была не просто плетёной верёвкой, а, на удивление крепкой, ниткой, соединяющей загробную и всё ещё реальную жизнь. Командуя Дазаем, словно тот был марионеткой, мучитель с каждой минутой всё больше проявлял агрессию к своей новой игрушке. Ведя Осаму на поводке, словно тот был не человеком, а просто жалкой непослушной псиной, ведь помимо ошейника на шее, его ещё заставили позорно ходить на четвереньках. Похититель знал слишком много информации о Дазае, поэтому в голове чётко сложилось понимание, что он не был случайно попавшей под руку жертвой. Рассказывая о уже прошлой жизни обычного офисного рабочего, больной ублюдок спрашивал у своей «собаки» причины, по которым они были сделаны, как будто мученик сумел бы ответить что-нибудь внятное. С каждым болезненным шагом его гордость всё больше втаптывалась в каменный пол дрожащими коленками её обладателя. Ноги тёрлись о шершавую поверхность, пока часть кожи не осталась кровавой дорожкой, ведь шорты не покрывали это место его ног. Каждый раз когда похититель задавал ему вопросы и не получал нужного ответа, то со всей силы дёргал поводок и кричал, если Осаму шипел от переполняющей его боли. Последнее, что он помнит из того визита — льющуюся из его шеи тёплую кровь по холодной, покрытой мурашками, коже и закрывающиеся сами по себе глаза.       Забавно, что тогда эта боль была одной из самых сильных, что испытывал он за свои двадцать шесть лет. Впоследствии он стал думать, что первая пытка была даже не пыткой вовсе — так, всего лишь маленькая шалость. Тогда он ещё мог более-менее полноценно рассуждать о ситуации, в которую попал против своей воли. Так как изначальная мысль о том, что он был выбран случайно, быстро отпала, то пришлось выводить новые версии. Этого человека Дазай лично не знал, но это не отменяло того, что мотив был личным.       Кого он обижал?       Если отталкиваться от этого, то можно было тогда вспоминать весь день, так что он выуживал из своих воспоминаний самые серьёзные случаи.       Коллеги по работе?       Нет, с ними он как-то контактировал, иногда даже выпивал, ссоры были, конечно, но быстро проходили.       Обиженные девочки?       Бред какой-то… Там хватало только на то, чтобы ему набили морду, но уж точно не на такое.       Его девушка?       Тоже не подходит: наивная дура познакомила его со всей роднёй, да и если он умрёт здесь, то ей явно хорошо не будет. Насколько он помнит, эта придурошная хотела совершить суицид, когда он просто не отвечал на её звонки.       Даже если предполагать, что это заказное убийство, то слова и действия похитителя уж явно не походили на поведение человека, который просто выполнял бы свою работу.       То время Осаму помнит ещё более-менее хорошо, ведь он так и не узнал, почему незнакомец решил настолько разрушить его самоуважение, тело и личность. К слову, в тот день думал он недолго, ведь возле него была еда и вода, а в скором времени подошёл и владелец подвала. Съестное ему приносили после каждой пытки, впоследствии, правда, он не сможет есть её, ибо большой части конечностей лишился, но всё же. Когда прошёл час после его «пробуждения», он вновь услышал скрежет двери, которая разделяла его прошлую жизнь и ад на земле. Дазай не знал, что будет в этот раз, но в его памяти чётко закрепилась фраза:       

«Либо ты показываешь мне своё подчинение, либо тебе будет ещё больнее.»

      То ли он запомнил её по причине того, что всегда подчинялись только ему, то ли из-за того, каким тоном сказал это мужчина намного старше его, но это предложение Осаму повторял каждый раз, когда унижали его достоинство. После каждой пытки, правда, он всё больше думал над тем, что же ещё может быть больнее, чем это…       Второй раз он, наверное, вспоминает сейчас, чувствуя, что в его ухо лезет очередная личинка, потому что никогда не мог вообразить, что сделает это. Всё на том же поводке, с тем же ошейником Дазай с каждым передвижением на четвереньках всё больше дрожал. Похититель вёл его так, как хозяин бы таскал свою псину к ветеринару, ведь они оказались перед, ещё не до конца сгнившим, трупом. Когда прозвучал приказ, что Осаму должен облизывать уже почти съеденную личинками кожу лица, он побледнел. Из оцепенения его вывело впивание шипов в шею и ор, которые гласили о том, что хорошей псине нужно слушаться своего хозяина. Дрожа и медленно приближаясь к почти голому черепу, он высунул язык и коснулся гнилой кожи. Этого было недостаточно для держателя поводка, поэтому последовала ещё одна кровоточащая рана на уже измученной шее. Лизнув вновь труп, увернувшись от большой личинки, и услышав одобрение, он отпрянул с максимальной скоростью, что шипы, к слову, не проигнорировали. Почувствовав рвотные позывы он испугался, ведь не знал, какая реакция может быть на это. Не справившись со своим организмом, Дазай выблевал содержимое недавнего перекуса. Увидев противную массу и сев на колени, он услышал, что сказал похититель:       

«Съешь.»

      Твою ж мать.       Поняв, что это происходит взаправду и ему на полном, блять, серьёзе нужно будет это сделать, он пожелал себе просто упасть в обморок и не очнуться.       Сейчас вспоминать это довольно странно, ведь то что происходило в последующие пытки…       Его душили, топили, тушили об него спички, били розгами, резали, лишали частей тела: ногти, пальцы, язык, зубы, ухо, левый глаз. Он не помнит сколько всего было таких визитов, ибо его голову слишком часто били о стену или пол так, словно она была молотком, а поверхность — мясом.       В голову ещё и пришёл день, когда его похитили. Тогда Осаму просто был обычным офисным клерком, который взял отпуск. Он планировал смотаться подальше от города, а потом спустить на бухло и дам большую часть зарплаты. Сказав знакомым, что отправляется со своей девушкой отдохнуть, а ей в свою очередь, что уезжает к родным, к которым никогда не питал особой любви, он уехал подальше от этого места. У Дазая не было плана никогда не возвращаться домой, напротив, он хотел просто провести время так, будто у него началась новая жизнь, а потом вернуться.       Ну, провёл, получается.       Ха-ха.       Осаму уехал далеко от города и давно не видел чего-то живого, как вдруг заметил огонёк заправки. Максимально потрёпанная и полуживая, но всё же. Припарковавшись, он зашёл внутрь, но не нашёл никого там. Собираясь уже выходить, Дазай развернулся к двери. Последнее спокойное событие, что он помнит — по его голове заехали каким-то громоздким предметом.       Очнулся он уже связанный в багажнике, панически пытаясь хоть что-то разглядеть во тьме крохотного и душного замкнутого помещения. Машина ехала ещё часа два, и с каждой минутой Осаму всё меньше надеялся на спасение.       А на что надеяться?       Его пропажу заметят не скоро: он же сам взял отпуск, а, следовательно, заподозрят что-то странное все намного позже. На работе пропажу могут воспринять, как очередную выходку придурка с дурным характером. Близких друзей у него никогда не было. Девушка? Тупая дура оповестит всех, но мало кто воспримет всерьёз: «просто съебался от надоедливой суки». По месту нахождения телефона его не найдут, ведь похититель наверняка выбросил его. Наверное, оставил прям там, на заправке. Если даже они найдут мобилу, то дальше всё зайдёт в тупик: камер в той дыре, разумеется, не было.       Сейчас ему даже смешно вспоминать об его слепой надежде о спасении. Мысль о том, что ему лучше сдохнуть прямо здесь с каждой пыткой укреплялась в его голове всё больше. Смотря «Бивень» или «Человеческую многоножку», он не мог поверить в то, что похожее может быть наяву.       Что ж…       Теперь поверил.       Раньше ему часто говорили, что он не человек, а животное. Помня каждый подобный выкрик, он понял насколько же это, мать твою, иронично.       Теперь это правда.       Он — не человек.       Больше не человек.       Даже не животное…       Существо, которое нельзя охарактеризовать какими-либо прилагательными. Дазаю становится плохо от понимания, что он не первый и не последний страдалец, который умрёт мучительной смертью прямо здесь, в холодном и дурно пахнущем подвале. Если раньше он надеялся, что его спасут, то теперь он молится, чтобы его не нашли. Наверное, мало людей в его ситуации не передумали бы… Если его обнаружат, то вся его дальнейшая жизнь будет настолько же ужасной, как и у человека, что спрыгнул с крыши, но, к несчастью, выжил. Хотя даже если его найдут, то вряд ли спасли бы.       Сейчас это даже успокаивает.       Осаму уже дышит на ладан, а значит конец близок. Рядом окончание всего дерьма, что происходило с ним за последнее время (Дазай так и не понял, сколько он находится здесь).       Уже не парень раскаивается.       Он, ёбаный в рот, сожалеет о всём, что натворил за свою никчёмную и паршивую жизнь. Скольким людям он испоганил существование, какое количество раз пакостил… Никогда не быв чувствительным человеком, он заплакал. Он даже не почувствовал бы этого, если бы мокрая дорожка не прокатилась бы по сгнивающей щеке. Влажная полоса, к слову, появилась только на одной щеке, ибо слёзная железа с другой стороны была повреждена, путём тщательного вбивания его головы во все поверхности этого проклятого места. Хотя даже если бы она не повредилась, то слёзы бы, наверное, не прокатились по щеке, ведь левого глаза просто не было. Скорее всего место, где раньше находилось это глазное яблоко заполнилось бы солёной жидкостью, как в красивые стаканы наливается терпкое вино.       Личинкам похоже не особо понравилась скупая жидкость, и они начали активнее прогрызать дыры в когда-то обычном парне, что отдалось в теле, на удивление, очень даже резкой болью.       Вспоминая всю хуйню, что он творил за всю свою бурную жизнь, Осаму всё больше ненавидит себя, ведь отчётливо понимает, что бред по типу «если бы мне дали возможность, то я бы всё изменил», как правило, не работает.       Он делал отвратительные вещи.       Но ведь Дазай — плохой парень, так все ему говорили, а значит поступить по-другому он был не в силах. Забавно, что именно сейчас он готов писать письма, в которых бы впервые искренне раскаивался.       И в самом деле… Эти письма можно было бы назвать исповедью.       Исповедь неполноценного человека…       Дверь подвала со скрипом открывается.