Не сможешь.

Александр начал верить. Верить в новую идеологию, что распространялась по всей стране сумасшедшим пожаром. Он устал от бесконечных балов, чаепитий, от одинаковых людей, разговоров, от всего выученного наскучившим обществом. Противно. До боли в животе было мерзко каждый раз встречаться с теми же лицами. Приторно важными, чересчур откормленными, глупыми до невозможности. Чем они отличались от других? Тех грязных, простеньких, чьи владельцы выполняют чуть ли не всю работу. На них жила страна. На них наживались бессовестные, пустые слова которых почему — то решали чужие судьбы. Именно так Романову представилась сложившаяся ситуация, по крайней мере, в воспоминаниях. Россия гнила в своих оковах, возможно, безвозвратно, не вдохни рабочий класс свежего воздуха. Кровавая революция, затем гражданская война… Они всё поменяли. Принципы столицы Российской империи не остались в стороне. Всё же, сильно нравилась ему мысль о чём — то новом, чего в мире нигде не ссыщешь. Потому он и поддержал «красных». — Мы так давно не виделись, Михаил… В довольно маленьком кабинете, забитым шкафами с важными бумагами, дружественно расположились две столицы: одна бывшая, вторая нынешняя. Огонь, к счастью или к сожалению, горел совершенно не в той. Московский прекрасно знал о предательских проделках Санкт - Петербурга, но не спешил поднимать волнующую тему: они мило беседовали о повседневном, наслаждаясь крепким чёрным чаем с молоком, вдыхая аромат бумажных стопок. — Я тоже рад встрече, Александр. — слабо поддержал явное начало излюбленного монолога блондин, рассматривая человека перед собой. — Даже не знаю, с чего начать. — хихикнул северный город, поставив горячий стакан на стол из тёмного дерева, — У Вас, может, есть что - то новое? Нет? Расскажите мне о коммунизме ещё, пожалуйста. Серые радужки, наверное, из - за освещения отдавали краснотой. Пугающей, до жути интересной, непонятной. Петербург слегка подался вперёд, выражая всё любопытство и ожидая ответа. С чего он стал так одержим этой идеей? Никому не ясно. — Думаю, Вам и без меня уже давно всё известно. — столица медленно отпила, продержав паузу после такой резкой просьбы, — Вы с каждым, кто поддерживает коммунизм, успели сдружиться во время прошедших событий. — тыкнул, отстраняя, и был прав. — В таком случае, хочу поделиться своим восторгом, если не возражаете, — улыбнулся Саша, даже не обратив внимания на укор, аккуратно постукивая по стеклу, — И хотелось бы перейти на «ты», что скажете? Михаилу было чуждо не только обращаться так к Александру Петровичу Романову, но и к тому, кто сидел в одной с ним комнате сейчас. Почему он так быстро изменил мнение, приоритеты? Как можно с рождения прожить в идеальном обществе и быть им недовольным, так желать скорой смерти? Что уж говорить о твёрдом решении поддержать противников царского режима? Для чего он так поступил? Узнать, скорее всего, было легче лёгкого, — мужчина отдался идеологии целиком, без остатка. Из его речи исчезли особые манеры, поменялся характер телодвижений, взгляд, абсолютно всё. Быстрее, чем у Московского. Это и настораживало. Сердце подсказывало, что лучше прожить без этой информации, что — то внутри не давало Москве задать вопросы, связанные конкретно с движением и причинами вступления в него. Не было желания рушить идеально созданный, любимый образ культурной столицы России, всю жизнь прожившей при монархе. Не было желания потерять Сашу. Или, возможно, не было желания иметь чувство вины после своих возможных действий. — Мы же, всё-таки, теперь товарищи. — отозвавшись у Михаила мурашками мягко прозвучало обращение со стороны брюнета, удобно устроившегося в кресле для, судя по всему, длинного рассказа. — Я не против. — быстро ответил хозяин помещения, не дав самому себе времени подумать, почти сразу кивнув Александру, давая добро начать. Романов, еле переводя дыхание в лёгких улыбках, и вправду ярко выражал всё восхищение планам советской власти. В них была нужная ему решимость, нужные ему изменения, то, чего он ждал последние десятки лет. Это всё кружило голову похлеще первого вальса. На его глазах менялось ожесточённое войнами общество, зарождалась держава, способная жить самостоятельно, как гласила политика национализации. Проявился нездоровый интерес. Выслушивая гостя долгие минуты, блондин не вникал ни в слова, ни в активные жестикуляции, мелькающие фоном для раздумий. Эти речи он слышал не раз, не только от Романова, но и от себя самого. Практически слово в слово повторялись мысли двух властвующих городов. В груди пульсацией нарастала паника, душа неприятным комком в самом центре и уведомляя о себе чётче звоном в ушах. Побаивался ли Московский того, что происходит с Санкт — Петербургом или того, что произойдёт, — неразъяснимо. В голову ударила лишь одна давно засевшая мысль о соперничестве и необъяснимая злость чужим успехам. Куда он рвётся после того, что сделал? Как он может так просто говорить за угнетённый слой? Вспомнил ли бы он о нём вообще, не настань конец Российской империи? Лицемерит или действительно головой тронулся? — Вот так! — с детским энтузиазмом радостно закончил взвешивание одних плюсов Александр, выведя столицу из своего ума, — Я так хочу помочь нашей стране, ты не представляешь! — Интересно… — единственное, что смог выдавить из себя москвич паузой, всё ещё решая важный вопрос внутри себя, — Но, к твоему несчастью, столица уже была избрана. — Да что ты, я… — будущий Ленинград за собеседником посмотрел на массивные часы, лениво висящие на стене, — Ах, тебе пора? Как жаль. Мужчины, поняв друг - друга без слов, молча, со вздохом оба встали из - за стола, поправляя одежду на выход. В принципе, разговор удался отличный, верно? — Спасибо за приглашение, Миш. - тепло поблагодарил того город севера, остановившись возле стены в ожидании полноценного, дружеского прощания. Московский также доброжелательно глянул на собиравшегося уходить, прощупывая карманы на штанах. Он спокойно подошёл к Петербургу, точно заканчивая сегодняшнюю встречу коротким обсуждаем проведённого времени. Саша жестом пригласил в объятья, потому Михаилу это делать не пришлось. — Уверен, с тобой все пойдут по верному пути, - приободрил Александр нынешнюю столицу, успокаиваясь хорошими отношениями и приятными, уютными объятьями, с прикрытыми глазами чувствуя движение прижатого тела, — Я надеюсь... Не успел начинающий коммунист закончить пожелание, как почувствовал пронзающую боль в грудной клетке со спины, не дающую сделать ни вдоха, ни выдоха. Москва, всё же, принял решение избавиться от препятствия политической жизни. Тонкое лезвие, ждавшее своего часа, с сильным ударом безжалостно сломало первую попавшуюся кость бывшего аристократа. Блондин всё молчал, пробиваясь ближе к самому сердцу, игнорируя противные звуки разрывов кожи и мышц, заставляя содрогаться сжавшуюся фигуру перед ним. Как и ожидалось: ни писка, ни крика. Белоснежные руки едва ощутимо сжались на чужой одежде, значит, до сих пор он был в сознании. Что застыло у него в глазах? Какая эмоция? От чего было больнее? — Ты этой страной заправлять не будешь, даже не надейся. - проговорил на ухо Михаил Романову, придерживая ослабшее тело, так и не осмелившись посмотреть своему кряхтящему страху в лицо, — У тебя отпуск.