а мы разве свою любовь измеряем?

ваня — мальчик хороший. он маме помогает всегда, даже уже съехав в отдельную квартиру. любит кормить собак на улицах, делать комплименты подругам, которых видит от силы раз в месяц, и вечером забрасывать мячики в корзину, под любопытными взглядами мамочек с детской площадки. а как представить свою жизнь без компьютера и твича — даже думать боится. стримит свои стримы на крысином канале и радуется, что можно отвлечься от проблем всяких людей, которые его вообще-то и не касаются никак. ваня из-за компьютера вылезает только на: поесть, поспать и иногда, вот, мячики побросать. именно так свою жизнь и описал бы в автобиографии, но её составлять очень лень, поэтому ваня в голове прокручивает свою жизнь перед сном и точно знает, моменты с кем надо оставить только внутри себя. ну и у него. если, конечно, кто-то из них память не потеряет. а как вписать в дневник под подушкой то, что бессмертных очутился в такси впервые за пару месяцев, скучающе подперев голову рукой и оглядывая тихую ночную улицу, — да хуй знает. нет, правда, кто знает? ах да, серёжа, наверное, знает, потому что в диалоге висит «вань плохо мне умираю», которое прочитано уже полчаса назад, а ничего лучше, чем походить по подъезду, подумать и вызвать машину, ваня не придумал. мнётся на сидении, в который раз за десять минут меняя позу, потому что длинные ноги в узком пространстве умещаться не хотят совсем, и набирает очевидно хмурое:

бля ну серёж

мысли явно не хватает. добавляет.

еду жил бы ты не в пизде я бы пешком дошёл

ухитрившись незаметно поддержать и обругать, но с капелькой заботы, он довольно выходит с телеграмма, внутренне радуясь, что ещё пятнадцать минут можно прожить, не думая о сергее-мать-его-пешкове.

сергей пешков online

— и тут заебешь, — по-доброму выругивается под нос, но пользуется моментом, сообщая, чтобы в телегу зашёл. и выходит из вк. лучше бы серёжа так быстро то очень заботливое сообщение прочитал, чем сидеть в непонятной сети, куда ваня заходит раз в пять лет и то, чтобы проверить, во-сколько пешков спать ложится.

***

на окне отъезжающей машины виднеется сердечко, которое бессмертных, подышав на стекло, вывел указательным пальцем, в середине «сер» дописав. на «ёжа, люблю тебя» времени не хватило — приехали. темно, время-то почти полночь, а ваня перешагивает с ноги на ногу, согреваясь и категорически не помня, в каком подъезде живёт парень. первый? тьфу, блять, в первом мама живёт, которая любимого сыночку уже обзвонила всего, потому что, видите ли, по геолокации он не дома и в сети был час назад. бессмертных зенли это дурацкое удалил на всякий случай, шепча в трубку, что «мам, бл… ин, не маленький», старательно от нерусского, но заинтересованного в беседе, таксиста отворачиваясь. озяб уже совсем, чёрт бы побрал грозу в начале мая… тьфу, дождь в середине августа. стихи пушкина из школьной программы до добра не доведут, даром, что это даже не пушкин написал. нет, ваня, на удивление, стихи любит. и дождь любит. дрожащими пальцами набирать «где ты живешь чудик» не практиковал раньше, но уже точно не любит. вань, ты че вспоминай а ваня ниче, он стикер с факовым сердечком отправляет и вспоминает, что недавно приезжал отпраздновать приобретённый костюм супер кота (а когда? вань, память как у рыбки). вот чуть-чуть и, кажется, номер в голове всплывает… — слышь, сам чудик, — оборачивается быстро, знакомый голос из тысячи узнавая. у серёжи нос красный, потому что, как ваня, в футболке недальновидно вышел, а в руках телефон, на который мордочку бессмертных приветливую фоткает. ваня даже не возмущается. — не умер? молодец, — оглядывает, признаков смертельной болезни не замечая, — надеюсь, я не зря час ехал, что случилось? пешков смотрит на свои руки, потом зачем-то на небо, достаёт пачку сигарет и грустно выдаёт, прокручивая её в руках: — простыл. горло болит и температура тридцать семь и восемь. ваня осматривает его ноги в шортах… потом переводит взгляд на тучу… футболка… — нет, ну ладно я еблан, но ты мог хотя бы джинсы надеть?! — я тебя встретить вышел, — озадачено отвечает серёжа, утаскиваемый к собственному подъезду, который бессмертных вспомнил всё-таки. серёжа вообще всегда арлекин. он шутит часто, над собой — ещё чаще, и ходит в одежде такой разноцветной, что собирает множество взглядов, на что ему плевать, если честно. но если плохо, ваня давно заметил, он пьеро становится. бледный весь, растрёпанный, в речи то и дело «эх, тяжелая жизнь» проскакивает. но пешков на кухне — смесь какая-то. разговорчивый, совсем на того, кто как в воду опущенный в сети появляется, не похож. от пьеро, пожалуй, только синяки под глазами и белая футболка, уже в желтую превратившаяся. — я так рад, что ты пришёл, — улыбается, из холодильника шоколад доставая, — прям чувствую, что мне легче. кстати, кроме шоколада у меня нет ничего, я читал, что на нем похудеть можно. — на твоей тупости похудеть можно, — но шоколадку берёт, его любимая всё же. серёжа знает, как задобрить, — ты и так как тень уже. — ты себя видел? латекс этот ебаный, у тебя в нём талия такая, — серёжа глаза закатывает показательно, но уже нормальным тоном добавляет, — я бы тебя трахнул. — ты болеешь. бессмертных сразу обозначает границы, на то, что секса месяц не было, забивая. то серёжа в тильте, то серёжа на съёмках, то серёжа с джереми. постоянно серёже внимание, а ваня — только стрим, друзья, стрим, вечер перед компом в одиночестве. ебливый пешков даже в дискорд не заходил, но жертву продолжал строить. ваня прищуривается, догрызая шоколадку и ножом слегка резче, чем нужно, отрезая половинку таблетки на кухонной доске. — ну ванюш, мне уже лучше, правда, — серёжа сзади подходит, утыкаясь лбом в затылок, потому что по росту не достаёт ещё до макушки. или уже. бессмертных нравится шутить, что серёжа старый и не вырастет. «конечно, дылдой быть круто» — обычно отрезал пешков и уходил на кровать обижаться. а потом ваня приходил, обнимал и извинялся, правда, непонятно за что. — по-о-ошёл ты лесом-полем, — орёт этот же ваня на всю квартиру, перепрыгивая через валяющиеся тут и там вещи. серёже даже ботинки зимние в шкаф закинуть было лень, поэтому бессмертных, конечно, спотыкается об них и кубарем, но изящно летит на пол. ржущий серёжа появляется в перевёрнутом поле зрения, а после — его сильные руки, которые тянут наверх за шиворот, как котёнка. — на кота похож, — тут же сообщает взъерошенному и красному ване парень. — ты зоофил? — вопрошает тот, утаскиваемый к кровати. — я тебя люблю просто очень. бессмертных наблюдает, как серёжа стягивает с себя шорты (новые, на распродаже на ваниные денежки купленные), и вздыхает: — любовь сексом не измеряется, серёж. — ванюш, — этот любвеобильный с зоофилическими наклоностями только и ждал момента, чтобы удобно устроиться на соседних коленях, — а мы разве свою любовь измеряем? поражение великого ивана валентиновича, в роду признанного непобедимым, по всем фронтам. легко подтолкнув пешкова вбок, чтобы тот медленно, красуясь задницей, но слез на покрывало, ваня поднялся, сам расстёгивая ремень. — ну вот надо было тебе брюки надеть, — недовольно раздаётся за спиной. ваня молчит, крутясь перед отражением в окне. полумрак освещает только торшер (пешков поленился свет включать даже на кухне), да фонарь на улице. а бессмертных в этом отражении чертовски сексуален, и брюки по талии сидят как раз, подчеркивая все, что можно и нельзя. по-прежнему недовольный, но уже с примесью восхищения вздох с кровати это подтвердил. — серёж, если я был моделью в другой жизни, ты был моим фотографом? — задумчиво-романтично спрашивает ваня, ненароком проходясь ладонью по всем изгибам, словно просто оглядывая себя. может, там напротив этих окон кто-то в обморок упал, разглядев такое. может и упал, а ване-то что. ваня хочет серёжу на сильные эмоции вывести. на то, чего не хватает давно. — я был тем, кто подбирал тебе самые несчастно-обтягивающие костюмы, а потом трахал на столе в гримерке, — мечтательно закатывает глаза тот, на эмоции не выводясь, но улыбку удовольствия от представленного не скрывая. — но тогда меня все бы хотели, — возражает бессмертных. свою позицию уже хочется отстоять. серёжа только цокает. — да оставь ты эту футболку ебаную, — не выдержав ваниного самолюбования, чуть ли не подрывается с места, брендовую чёрную шмотку не дав стянуть. но дать намеревается. ваня тихо усмехнулся. изредка моргающего (говорила мама: «сына, один жить не сможешь нормально») света вполне хватало, чтобы рассмотреть серёжину ответную ухмылку и даже блеск в глазах. он плавно, словно змей, откинулся обратно, раздвигая ноги и смотря снизу вверх. как-то слишком пошло. бессмертных к такому не привык. бессмертных такое нравится? ваня опустился ровно напротив, окончательно приняв, что пешков не отступится, ведь если хочет, то почему бы и нет. и хочет сильно, судя по эрекции. ваня даже бровь приподнимает. насмешливо. серёжа тихо бурчит непонятное: — хи-хи ему, блять, — и подтягивает ваню ближе к себе, обхватывая ногами за талию. бессмертных подтягиваться не хочет, оставаясь на месте, но протягиваясь через полкровати, чтобы достать до стула возле изголовья, где обычно всегда пачка новых презервативов лежит. красуется эдак, внимание привлекает. нашлись на полу спустя минуту, когда у вани уже спина заболела от напряжения, но, чтобы пешкову удовольствия не доставлять, продолжает тянуться. а тот мог и подвинуться, но нет, смотрит своим глазками глубокими и моргает, стоит ване членом по его ноге ненароком скользнуть. — помочь? — участливо спрашивает, наконец, когда бессмертных, сдавшись, перелезает о его ноги и тянется к смазке самой дешёвой, что спокойно под подушкой лежит, оказывается. — уберись, — пыхтит двусмысленно, хватая в кулак вышесказанное. — всё, кроме этого, — запоздало уточняет серёжа, — да брось ты эту смазку, я себя растягивал уже. слишком пошло, слишком грязно. но, сука, так не хватало. — я осторожно, — выдыхает ваня, возвращаясь на место и смазывая пальцы в лубриканте. оно-то можно и осторожно, но серёжа всё равно поморщился с непривычки. у вани пальцы чуть ли не в два раза длиннее, музыкальные какие-то. — вот если бы ты был пианистом, я бы твои пальцы отрезал и в шкатулочке носил с собой, — выдаёт неожиданно. бессмертных хлопает его по бедру, молча показывая, что это уже слишком, но серёжа не затыкается, пускаясь в рассуждения про бессовестно длинные пальцы некоторых. про длинный ванин язык, очевидно, забывает, но когда тот проникает в растянутое колечко мышц, — пешков давится на фразе «пианино тоже сексуальное…» и, кажется, понимает, насколько это комичный момент. и ржёт тихо. ваню выдают только подрагивающие от смеха плечи и вибрация, которая идёт от языка по всему серёжиному телу, что чуть ли не взмаливается уже: — хватит меня пытать. кто кого пытает — спорный вопрос, над которым думать совсем не хочется, когда в поле зрения появляется ваня целиком, в футболке правда, и упирается руками по обе стороны от серёжи. свет от торшера начинает мигать в два раза чаще, кажется, подстраиваясь под движения бессмертных, а после гаснет. — бля, любимая лампа, — тянет серёжа, вытирая пот со лба парня. — это всё, что тебя волнует? пешков выпячивает губу, становясь похожим на маленького ребёнка. на ребёнка, которого прямо сейчас ебут. это уже не зоофилия, это педофилия. — починю я тебе лампу, — уверяет ну совсем не педофилический ваня. и замедляется, позволяя серёже обхватить себя за щёки и поцеловать в лоб пару раз. просто хочется ему. через десять минут обжиманий хочется только упасть рядом, тяжело дыша, словно после долгой пробежки. — физкульт-минутка-а, — подмигивает пешков, доводя себя до оргазма парой движений. ваня закатывает глаза, сползая на пол ногами вниз, и тянется к упаковке салфеток. жёлтой такой, с миньонами. — я теперь точно чувствую себя педофилом, — грустно признаётся, в душе сохраняя, что хочет такие же салфеточки, слишком уж милые. — встретились как-то раз педофил и зоофил… все всегда удивляются, как же образ серёжи не связан с его разговорами. и наоборот. но вон тот нос и сверкающие из-под одеяла глаза слишком милые, чтобы смеяться над его боязнью темноты. пару ударов по торшеру — и есть свет. — дебил, — выдают глаза и нос. — я герой, — ваня забирается к парню, нагло воруя половину одеяла, и достаёт телефон: — фильм, сериал, спать? серёжа вздыхает и послушно прижимается ближе, обвивая руками за талию, которую недавно совсем ебать грозился. — давай гарри поттера что ли. и пожрать закажи, а то я не ел целый день, только шоколад этот ебаный, — сразу разрушает образ милого ребёнка последним предложением. а ваня образ папочки («чтоб у тебя интернет забрали со словечками тупыми» — серёжа возмущается постоянно) разрушать не собирается, вместо фильма выползая опять с кровати и топая на кухню, чтобы сунуть пешкову в руки упаковку мятных таблеток. — честно, хуй знаю, противные или нет, но горло — не шутки. про кашель серёжа лучше умолчит, слушая стук капель за окном, согреваясь дыханием бессмертных и кофе, который тот с пиццей заказал всё-таки. они свою любовь не измеряют, правда, они просто любят.