Братья-разбойники

- Ну и долбоёб ты, Мишка! Глеб топчется по обезьяннику: длинные руки нелепо висят вдоль тела, белая футболка заляпана землей и красными пятнами, рожа смурная, под глазом распухло. Щупаю языком нижнюю губу: раздулась как сосиска, челюсть болит, из носа тоненько сочится кровь. - Сам долбоёб! – запоздало огрызаюсь я, но сраться с ним дальше сил нет. Глеб мрачно таращится на меня исподлобья, сводит брови на переносье, как обычно, когда в его башке кипит мыслительный процесс. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает. Сплёвывает в угол и отворачивается к коричневой стене с выцарапанной надписью «сука». Сука и есть. Весь день такой. Я тоже молчу. Моя норма по пиздобольству на сегодня перевыполнена. Как и по откровениям. Укладываю лоб на руки и прикрываю глаза. Голову штормит, как с перепоя. Хорошо Глеб меня приложил, но и я его неплохо. Мы так лет с пяти не махались. Тогда сцепились из-за игрушечного кролика. Стрёмный был кролик: косорылый, ядовито-зелёный с полосатыми ушами. Но его мать прислала нам из Азербайджана, и из-за одного этого подарок являлся великой ценностью. Вечером мы с Глебом, конечно, помирились и решили играть в кролика по очереди. Только я его в саду забыл да так и не нашёл. Я вечно всё проёбываю: паспорт, ключи от квартиры, чувство собственного достоинства… «А в Бахрушино, наверное, заканчивается концерт, и Лёвка срывает овации», - думаю я, горло сжимается. Я опять всё проебал. И вроде как не привыкать, но почему-то сейчас обидно до слёз. Лёвку я тоже проебал. *** Вообще-то мы с Глебом давно так не попадали. Это раньше мы постоянно влипали в истории. То яблоки у дяди Славы тырили, то пакеты с водой с балкона сбрасывали, то велики угоняли, то селитру взрывали. Повзрослевших, нас ловили с пивом в «Искре», на местной дискотеке, а соседи частенько стучали на шум в нашей квартире посреди ночи. Но разве можно слушать ЭйСи ДиСи или Металлику не на полную громкость? Да и час ночи в выходные это как десять вечера в будни. Но дядя Толян с бабой Шурой снизу и тетя Люся с Филиппычем справа почему-то так не считают. Но я на них не в обиде. Старикам вечно не угодишь, оно и понятно: старость – не радость. Всерьёз мы с Глебом влетели, когда сливали бензин в гаражах за кладбищем. Не сказать, что я сильно об этом жалею. Нам тогда просто ничего не оставалось: Глебу позарез нужна была форма, денег достать неоткуда, вот мы и нашли выход, какой сумели. А что попались, конечно, сами виноваты: пожадничали, задержались и – привет, дежурка. Отец нам тогда ввалил по первое число, и надолго выбил желание искать приключения на наши пятые точки. Но в городе за нами уже плотно закрепилась слава отмороженных придурков, от которых добра не жди. «А какими им ещё быть? Без матери растут», - жалостливо вздыхала соседка тётя Люба, которая по доброте душевной иногда приглядывала за нами и подкармливала. Но мы с Глебом без матери привыкли. В детстве без неё бывало тошно, мы по очереди ревели тайком, скучали и в глубине души надеялись, что она появится однажды на пороге и больше от нас не уедет. Но мать, как усвистала в тёплые края с Тимуром из строительного за углом, так и канула. Сначала приходили письма и редкие посылки, но позже и они прекратились. «Да и хуй с ней!» - сказал Глеб, и я с ним согласился. Живут же люди без отцов, у нас полгорода таких. Значит, и без матери мы справимся. Жили мы, надо сказать, сносно, у некоторых житьё и похуже. Можно считать удачей, что никто из нас двоих не отъехал с пакетом на башке, нюхая «Момент», как Борян, и не загремел мотать срок, обнеся дачу главврача, как Кирпич. После истории с бензином мы с Глебом присмирели и затихарились. Отец по ночам работал в охранке на хлебозаводе, днём таксовал, Глеб херачил на своей секции, я старался не остаться на второй год и крутился в монтаже у Лютого, подвязываясь на любую халтуру. Возможно, рано или поздно, мы бы опять взялись за старое, если бы у Глеба охренительно не попёрло по гандболу. На одном из матчей его в составе нашего «Связиста» заметил какой-то важный хрен из областного Минспорта, и понеслось: тренировки, сборы, игры, переезды. Недавно Глеб подписал контракт с «Богатырями Московии», а это уже первая лига, говорят, не за горами и высшая. «Запомни, Арсеньев, репутация для спортсмена – особая статья, - вдалбливал Егорыч, шесть лет тренировавший Глеба в «Связисте». – Похерить всё легче лёгкого, следи за собой. – он перевёл взгляд на меня. Я стоял, облокотившись на стенку в раздевалке, грыз ноготь и ждал, чтобы пойти обмывать последнюю игру Глеба в старой команде. – И брату своему, оболтусу, скажи, пусть не подведёт тебя!» – он погрозил мне пальцем, я закатил глаза. Я, может, и отбитый наглухо, но не до такой степени, чтобы запороть Глебу карьеру, а заодно и мечту. До настоящего момента у меня неплохо получалось не отсвечивать и никого не подводить. Но не зря говорят, что всё тайное становится явным. Если что у меня и получается, так это реально оценивать самого себя. Я не очень умный, не очень сильный, не очень смелый, не очень красивый, короче, во всём – так себе. Глеб – совершенно другое дело. Высокий, светловолосый, широкоплечий, как Илья Муромец из былины в учебнике по литературе. И упрямый: если что втемяшится, хрен выбьешь. Отец как-то надумал сдавать на лето одну комнату в нашей квартире, чтобы потом сделать ремонт на кухне. Но Глеб упёрся: не пущу чужих домой и всё тут. Несколько вечеров подряд они с отцом орали так, что стены тряслись. В конце концов, Глеб поклялся, что мы с ним самостоятельно раздобудем денег и пристроил нас в бригаду дорожных рабочих. Всё лето мы вжваривали как не в себя, укладывая асфальт, но на ремонт к сентябрю почти насобирали, а там и отец добавил. Глеб во всём такой: и в жизни, и в спорте. Брата как вштырило с первых дней в секции по гандболу и пошло-поехало и вполне логично завело его куда и должно, при его-то упорстве. Ну а я… Я ничего не люблю, точнее люблю, но такое, чего здоровому лбу вроде меня любить вроде даже и стыдно. Если бы я был нормальный, как все, может, и не так относился бы к своему увлечению, но, учитывая все мои… «особенности», я получаюсь какой-то ходячий стереотип, ничего, кроме презрительных насмешек или, чего доброго, жалости, не вызывающий. Где это видано, чтобы парень заморачивался на готовке? А мне ничего так не нравится, как месить тесто, нарезать мясо, скручивать корзинки из овощей и фруктов и всё в таком духе. После отъезда матери мы с Глебом днём и ночью ходили голодные, еда нам даже снилась. Все накопления родители вложили в Хопёр-Инвест, и с того момента жизнь покатилась псу под хвост. Мать, скорее всего, тоже срулила, заколебавшись считать каждую копейку, но мы никогда это не обсуждали. Уехала и уехала, а нам приходилось выкручиваться. Отец пропадал на работе, в холодильнике кроме яиц и кетчупа обычно ничего не находилось. Ещё бывал хлеб и горчица. Соседкина стряпня нам с братом поперёк горла стояла: каша с комками, суп пресный. Однажды на книжной полке мне на глаза попалась толстенная книга «О вкусной и здоровой пище». Большая такая, коричневая, на гладкой твёрдой обложке выпукло выступали всякие продукты. Я как их увидел, ещё больше жрать захотел. А дома опять шаром покати… От нечего делать я раскрыл оглавление и нашёл рецепты из яиц. Не знаю, сколько времени я просидел на полу, перелистывая страницы. Захлопнув книгу, я пошёл к соседке, выпросил стакан молока и приготовил омлет по всем правилам. Глеб аж тарелку облизал, так ему было вкусно. А дальше я начал понемногу кашеварить, когда хотелось чего-то потолковее горчицы с хлебом и соседкиного супа. Оказалось, всего из трёх, а то и двух ингредиентов можно соорудить питательное блюдо, которое отец и Глеб сметут подчистую. Я и упражнялся, стараясь сварганить из того, что было под рукой, и как-то незаметно втянулся и полюбил это дело, хоть ни одной живой душе в том не сознавался. Никто, кроме отца и Глеба, не подозревает, что учиться в путягу на повара я пошёл не от безысходности, а по доброй воле. Но даже дома я теперь готовлю всё реже, будто боюсь спалиться. Люблю я готовить или нет, а работать мне, кроме как в шиномонтаже у Лютого, всё равно негде. Не в школьной же столовке за копейки щи с овсянкой наяривать. Глеб зовёт переезжать с ним в Москву, отец поддакивает, но куда я поеду? Что мне в этой Москве делать? Глеб-то понятно, он – целеустремлённый и принципиальный. Я совсем не такой. Я только притворяться спец, да и этот навык, похоже, подрастерял. Вся эта заварушка началась в четверг. Денёк складывался отстойно: в путяге я схлестнулся с Дымом, слово за слово, и нас еле разняли. А после, на работе, Лютый сообщил, что заплатит мне только на следующей неделе, а значит, я зря целый месяц тусовался в монтаже до полуночи и вкалывал сверхурочно. На душе было дерьмово, а от паршивого настроения в моём случае существовало только одно средство. Точнее два, но доступно мне одно. Я открыл холодильник: пачка майонеза, засохшая половинка лимона, четыре свиные сардельки. На двери, к моей радости, белели три яйца. Тщательно вымыв руки с мылом, я надел полинявший от стирок ещё материн клетчатый фартук, повязал банданой волосы, чтобы не лезли в глаза, достал муку, специи, противень и красную глубокую миску. Мисок у нас в доме две: белая с золотой каёмкой, но она плоская и неудобная, и моя любимая красная. Миксер сгорел месяц назад, на новый денег пока нет, поэтому я взял обычный венчик и, насыпав всё в нужных пропорциях, принялся вымешивать тесто до правильной консистенции. Ничего не успокаивает меня, как процесс готовки: голова очищается от всякого шлака, мысли проясняются, и я знаю, что уж здесь-то всё точно зависит только от меня. Пересолю, недопеку, сожгу – моя вина и ничья больше. Рецепты можно совершенствовать, дополнять, упрощать на своё собственное усмотрение, это дело вкуса. Отец любит побольше соли и перца, Глеб, наоборот, ярый противник соли и сахара, но приправы ему нравятся, у меня же всё зависит от настроения. Я не против экспериментов, но в разумных пределах. Отправив печенье в духовку, я врубил маленький допотопный приёмник. «Спи, братишка, я не знаю, почему мы все такие», - запело радио, а я, насвистывая, приступил к мытью посуды. Квартиру постепенно заполнил пряный аромат выпечки, я глубоко втянул носом и отправился на балкон курить. И тут уж жизнь совсем наладилась, ведь с соседнего балкона на меня поплыли мягкие и обволакивающие звуки саксофона. Лёвка. Я облокотился на ржавые балконные перила и навострил уши. Эх, Лёвка, Лёвка… Нашей серой блочной пятиэтажке лет тридцать, но на вид все триста. Балконы по дому прилеплены почти вплотную и будто жмутся друг к дружке. Этажом ниже, по диагонали налево – балкон квартиры 163. Обычная квартира, обычный балкон. Только для меня не совсем так, точнее совсем не так. А всё потому, что в 163-ей живёт Лёвка Волков. Живёт он там с сестрой, матерью и отцом. Семья, по сравнению с нашей, вполне приличная. К ним соседи никогда не вызывают участковых за громкую музыку и ночные тусовки. Но сейчас Глеб вовсю гандболит, и мы тоже остепенились. Что касается Лёвки, в нём нет абсолютно ничего особенного. Но не для меня. Когда-то мы учились в одном классе и даже сидели за одной партой. У Лёвки были очки с толстенными круглыми стёклами, за что его дразнили мухой-цокотухой. Ещё Лёвка вечно таскался со своей трубой и каждый вечер репетировал. Бабки нашего дома ругались с его родителями и писали жалобу в администрацию, хотя Лёвка и тогда играл неплохо. Но позже он натренировался, и, когда я, затаив дыхание, слушал его печальные мотивы, притаившись на балконе, у меня внутри что-то обрывалось, а сердце колотилось часто-часто и чуть не выскакивало через уши. После шестого класса Лёвка перевёлся в спецгимназию с музыкальным уклоном, да еще и брал дополнительные уроки музыки. Последние полгода он вообще не появлялся, жил в Москве, у тётки, готовился к какому-то конкурсу, в котором занял третье место. И вот месяц назад он вернулся, и я его встретил во дворе и немножко умер. Хотя тут потребуется небольшое пояснение. На гандбол мы с Глебом записывались вместе. Но я из секции через три месяца свинтил, и не только потому, что мне не зашло. Голые члены и задницы, так и маячившие перед носом в раздевалке, пугали меня до нервных колик. Вдруг я проколюсь? А я ведь обязательно себя выдам, и тогда позор нам с Глебом обеспечен. Брат спал и видел себя на поле, не мог же я его подставить, да и помимо спорта есть вещи поинтереснее. Дурь толкать, например. Но с этим я быстро завязал, получив от Глеба по башке. Первый отсос у меня нежданно негаданно случился в «Искре». На дискотеку иногда захаживают чужаки, они выделяются на танцполе как белые вороны. В тот вечер в «Искру» завалилась целая компания подвыпивших студентов с соседней турбазы. Глеб тотчас взял в оборот грудастую блондинку, я же курил на улице, прекрасно зная, что мне ничего не светит. Догадайся кто из наших, что у меня встаёт на парней, меня бы до смерти отколошматили, но гораздо сильнее пугало то, какой подляной обернётся для Глеба брат-пидорас. «Не хочешь пройтись?» Я обернулся: темноволосый студентик широко и жеманно мне улыбался. И я бы точно его послал и идти с ним совсем не хотел, но подумал: а вдруг, это мой последний шанс? Не подыхать же девственником. Мы со студентиком забрели в ельник, где он без лишних разговоров бухнулся на колени, а я через две минуты заполнил его рот спермой. После того раза я жуть как боялся, что Глеб про меня узнает, но потом он уехал, а у меня началась учёба в путяге, и там была общага, где жили иногородние, и я туда проникал практически беспрепятственно. Встретившись на следующий день в коридоре, я легко мог не узнать того, с кем зажимался ночью или вечером, главное, приезжие мало с кем водились из нашего города и не могли меня заложить. Так бы я и жил: учился, зашивался в монтаже, спал и готовил, когда на душе совсем херово, но Лёвка спутал мне все карты и нарушил моё привычное существование. Очки он больше не носил, зато отрастил длинную чёлку, которая ему безумно шла и напяливал мягкие уютные свитера, окутывающие его как пушистое облако. С тех пор, как я столкнулся с Лёвкой во дворе, он всё не шёл у меня из головы. Я знал, что это чушь собачья, но думал о нём и думал. Это как во втором классе, когда мы с Глебом выпили по три литра пепси, врученные отцу вместо зарплаты на заводе. У нас тогда газировка чуть ли не из ушей лилась, но мы всё хлестали её и хлестали, пока животы у нас не надулись как у лягушек. С мыслями про Лёвку было точь-в-точь: знаю – нельзя, но ничего поделать с собой не могу. Время от времени я набирал их номер (он записан у отца в зелёной записной книжке на кольцах) и дожидался ответа. Если трубку брали родители или Светка, я сразу же жал на клавишу. Если подходил Лёвка, я задерживал дыхание, молчал и слушал. "Аллё, - пауза. - Аллё, - недовольно. - Аллё, слушаю», - звучало уже с раздражением, после чего Левка обычно отключался. Но изредка после третьего «аллё» он тоже замолкал и сопел на другом конце провода. И от осознания, что он сейчас дышит мне в ухо, делалось странно и легко. За полгода Лёвка возмужал и похорошел, а вдобавок и возгордился. Со мной и остальными он здоровался через раз и сквозь зубы. Наверное, из-за того, что пару лет назад Дым врезался в Лёвку на снегокате и сломал ему запястье, и тот после долго не мог играть. Правда, Дым уверял: он нечаянно, но мне в такое верилось слабо. «О, цокотуха вернулся», - проблеял Дым Лёвке в спину. Мы стояли возле моего подъезда и курили. «Завали, а?» - попросил я, как мог вежливо. «Чё?» - Дым вылупил на меня круглые глаза со светлыми редкими ресницами. «Отъебись от него», - стараясь сохранять равнодушное выражение, посоветовал я. «А тебе он кто?» - Дым харкнул себе под ноги и прищурился. «Никто», - я уже жалел о своём порыве заступничества. Лёвка вон со мной и не здоровается, а мне больше всех надо. «Ну и всё, - протянул Дым. – Я ему и вторую руку сломаю, - осклабился он. – Подкараулю и…» - он изобразил, как ломает Лёвке руку. «Дебил ты, Дым», - я развернулся и пошёл домой. С этим отморозком разговаривать всё равно, что головой об стену долбиться, но за Лёвку я забеспокоился. Хрен его знает, как Дыма переклинит. Можно было Лёвку предупредить, но как бы это со стороны выглядело? Мы не друзья и не приятели, соседи, не более того. Лёвка в пятом классе подтягивал меня по математике, и ближе, чем тогда мы не общались. Учитель из него вышел хороший: я заработал твёрдую четвёрку, а отец отнёс Лёвкиным родителям коробку конфет в благодарность. Короче, предостерегать я Лёвку не стал, но придумал кое-что другое. Как я выяснил через его болтливую сестру, Лёвка круглые сутки сидел дома и готовился к очередному музыкальному конкурсу. Кроме того, четыре дня в неделю он оттачивал своё мастерство с преподавателем по музыке. На мою удачу, шиномонтаж Лютого располагался аккурат напротив дома Лёвкиного музыкального препода. Я легко засёк, во сколько он идёт домой и, подстроившись, выходил следом. Стараясь быть неприметным, я двигался по противоположной стороне улицы, чуть в отдалении, провожал Лёвку до самого подъезда и со спокойной душой отправлялся к себе. Если Дым попадётся на встречу и вздумает докопаться, я его мигом утихомирю. Дым – тот ещё бычара, но, на крайняк, Лёвка успеет дать по тапкам, пока я его отбиваю. Таков был мой план и виделся он мне простым, но гениальным. Вот только я напрочь забыл, что все мои идеи обычно выходят боком. *** Я ждал, пока испечётся печенье, слушал Лёвку и поглядывал вниз. С нижнего балкона виднелось плечо, часть головы и оттопыренное ухо. Когда Лёвкины уши подсвечивает солнце, они делаются тёмно-розовыми, как мои любимые конфеты-барбариски. - На расслабоне, Мих? - на балкон втиснулся Глеб. Места между стеллажами с инструментами, велосипедом и удочками ему едва хватало. - Рано ты! – я удивился и обрадовался. Заслушавшись Лёвку, я проворонил, как открылась входная дверь. - К печенью причалил, - подмигнул Глеб и пихнул меня в плечо, я толкнул в ответ. Мы немного помутузились, потом Глеб рассказал, как прошли сборы и какие у него новости. Когда речь заходит о гандболе, лицо у Глеба всегда сосредоточенное, а говорит он обстоятельно и со знанием дела. Мне нравится наблюдать за братом в такие моменты. И одновременно немного грустно, ведь скоро он уедет в Москву и видеться мы будем гораздо реже. Но что поделать? Так бывает. Начинали мы вроде в одной точке, только Глеб добился за тот же отрезок времени на порядок больше моего, у него же талант, как вон у Лёвки… И Лёвка тоже уедет… Мне сделалось совсем печально, ведь почти все, кто мне дорог постепенно сваливают… Останемся только я и отец. - Светка – зачётная девчонка. Погрузившись в свои мысли, я не сразу сообразил, о чём он. Я озадаченно посмотрел на Глеба и проследил за его взглядом. На балконе 163-ей саксофон уже не звучал, но слышался спокойный голос Лёвки и звонкий заливистый смех его сестры. Светка тряхнула головой, прямые волосы, похожие на спагетти, рассыпались по плечам. Она откинулась назад и уставилась вверх, прямиком на нас. Точнее, на Глеба. А тот и рад стараться: расплылся в довольной ухмылке, кивнул. Вокруг Глеба постоянно вьются какие-то тёлки, поэтому мы считаемся популярными. Я вроде как наравне с братом, правда и ежу понятно, что всем этим девчонкам подавай перспективного молодого гандболиста, а не его брательника-ушлёпка. - Красивая, - вздохнул Глеб, как только Светка скрылась из поля зрения. - Угу, - промычал я, не придавая особого значения его словам. У Глеба что ни день, то новое увлечение, а со Светкой они сто лет знакомы, вряд ли там намечается что-то серьёзное. *** Наступил самый адовый день недели, понедельник. Глеб опять уехал, я отсидел пары, забежал домой перекусить макаронами с сыром, зачитался потрёпанной книгой «О вкусной и здоровой пище» и чуть не опоздал в монтаж. В девять вечера, привычно подгадав время, я вышел с работы. Прислонившись к кирпичной стене, я закурил, не сводя глаз с крайнего пятого подъезда. День стоял пасмурный, небо заволокли серые облака, дул ветер. Воздух был свежий и прохладный, мне нравится такая погода: не слишком жарко, не слишком холодно, в самый раз. Запиликал домофон, дверь глухо хлопнула, от подъезда отделилась знакомая фигура в светлой ветровке с капюшоном и с прямоугольным вытянутым чехлом. Лёвка шёл, дергал головой, откидывая назад длинную чёлку и размахивая свободный рукой, словно маршируя. На перекрёстке он остановился, присел на колено, завозился со шнурком, я замедлил шаг и снова ускорился, когда он продолжил путь. У перехода через шоссе Лёвка опять замешкался, полез в карман, я почти с ним поравнялся и притормозил, позволяя уйти вперёд. Он протопал несколько метров по тротуару между школой и ремонтом обуви, но вместо того, чтобы срезать через детскую площадку и выйти к своему подъезду, резко крутанулся на месте и подскочил ко мне. - Чего надо?! – он воинственно выставил перед собой чехол. – Чего тебе от меня надо?! – он сурово на меня наступал, я попятился. Лицо Лёвки подрагивало, губы сжались в напряжённую черту, глаза метали молнии. Я ошарашенно молчал. В голове не укладывалось, как это Лёвка, который казался рассеянным и витающим где-то в облаках, меня вычислил. - Чего молчишь? –Лёвка нахмурился. – Я карате знаю, - внезапно пригрозил он, и почесал веснушчатый нос. Веснушки разбегались и по его щекам, скулам и даже пальцам. Я строго настрого запретил себе думать, где ещё у Лёвки могут быть веснушки. Нужно было как-то изворачиваться, ведь Лёвка отставать не собирался. - Я… это… так, - замямлил я, в мозгу со скрежетом проворачивались шестерёнки. – Просто шёл… - Не ври! – перебил Лёвка. – Ты давно за мной ходишь! Я видел… Неделю уже, может и дольше. Шпионишь? Зачем? – он непонимающе склонил голову к плечу. - Я… спросить хотел, - внезапно ответ нашёлся сам собой, будто всегда лежал на поверхности. – Про твою сестру, - я торжествующе улыбнулся. Ай да я, ай да молодец! Мишка - гений, вот кто я! Могу же, когда захочу! - Про Светку? – с сомнением переспросил Лёвка, но саксофон опустил. – А что про неё? - Да это всё мой брат, Глеб, влюбился в неё и попросил узнать, чем она увлекается, что ей нравится, - самозабвенно начал врать я. – Цветы, еда, музыка, кино, всё-всё знать хочет. Он мне поручил с тобой поговорить, может согласишься помочь, - очень довольный собой заключил я. - Почему же Глеб сам меня не спросил? – Лёвка ещё, видимо, не определился, поверить мне или нет, но уже не был таким настороженным. Но выглядел он, честно говоря, офигенно и пах тоже: приятно и очень знакомо, как мыло в виде розового слонёнка, которое нам с Глебом бабушка дарила в детстве. - Глеб с командой уехал, в конце месяца только вернётся, - я состроил грустную физиономию и тяжело вздохнул. – Вот и хотел, чтобы я к его приезду про Светку узнал. - Свете он тоже вроде нравится, - Лёвка окончательно попался на крючок, зажал чехол под мышкой и задумался. – Но сейчас уже поздно, - он задрал рукав, на запястье блеснул тёмный циферблат. – Может, мне тебе список написать? - предложил он. Лёвка стоял так близко, что наклонись я вперёд, коснулся бы его щеки…или губ. И теперь я не мог просто взять и разойтись с ним, каждый в свою сторону, легче было умереть. - Давай лучше завтра после работы я тебя встречу и расскажешь, а то потеряется ещё список, - я сам охуел от своей наглости и приготовился услышать, как Лёвка меня пошлёт и пойти в заданном направлении, но он вдруг кротко улыбнулся и кивнул. - Хорошо, Мишань. От этого «Мишань» меня словно током шибануло. Когда-то меня так звали дома, изредка Глеб и сейчас припоминает моё детское прозвище. Но от Лёвки это нелепое название прозвучало приятно и даже возбуждающе. И тут я понял, что в моей жизни начинается что-то новое, и теперь всё изменится. *** Когда Глеб отбирался в младший состав «Связиста» он постоянно находился на дичайшей измене. Психовал, не мог ни есть, ни спать, вздрагивал от любого телефонного звонка. «Мих, ну чё? Как думаешь, возьмут?» - спрашивал он меня чуть ли не каждый час. Будто «Связист», это как московское ЦСКА, и у него есть хоть малейший шанс туда не попасть. «Возьмут, куда денутся», - уверял я, и ненадолго брат успокаивался. Похожее я испытал на первом курсе путяги. К нам тогда нагрянул столичный повар и устроил импровизированные кулинарные соревнования. С одной стороны, я по привычке опасался подставиться перед нашими и выдать своё нешуточное увлечение готовкой, с другой – страшно хотелось проверить свои умения и услышать оценку настоящего шеф-повара из московского ресторана. Я тогда напёк трубочек с белковым кремом, а Константин Алексеевич, так звали повара, вручил мне свою визитку. Сказал, чтобы звонил, если надумаю постажироваться, и что рука у меня лёгкая и верная, а молодежь сейчас много где нужна. «Ты не думай, повар – профессия хорошо оплачиваемая, а у тебя способности», - на прощание сказал столичный гость и уехал. Визитку я сразу отправил в мусорку, но после пары зачем-то достал. Так и лежит она в железной коробке вместе со старой коллекцией солдатиков. Лежит и лежит, хлеба не просит. Когда Глеб сильно меня заедает со своим «поедем в Москву», я достаю визитку и подолгу её разглядываю. На картонном прямоугольничке изогнутыми буквами выписано: Константин Лаврентьев, шеф-повар, сеть ресторанов «Олимп». На миг я представляю, как всё могло бы быть, поддайся я уговорам Глеба. Уедем, снимем квартиру, он на тренировках будет зависать, я пойду стажироваться, может, и на работу потом возьмут, если не в «Олимп», то ещё куда… На этом всё. Фантазии обрываются, воображение у меня небогатое. Я сразу вспоминаю, что нихрена не умею, а за что ни берусь, выходит полная лажа. Да ещё и больной – с парнями жахаюсь. А если в Москве кто-нибудь меня засечет, когда Глеб уже прославится, например?.. Нет, ехать мне точно никуда нельзя. Закончу путягу, буду шарашить на Лютого, если повезёт, на тачку отцу накоплю. Во вторник я еле досидел до конца пар, а в монтаже работа в руках так и горела. На часы я тоже смотреть не забывал, ведь в девять должен был встретиться с Лёвкой. Что из всего этого выйдет и зачем оно мне, я не знал. Закрываться с Лёвкой в туалете или проворачивать с ним ещё какие-нибудь финты, как с остальными, я точно не планировал. Лёвка, он же другой совсем. Мне бы с ним просто рядом посидеть, поговорить, пусть и про Светку, голос его послушать. Закончив перебирать движок ушатаной семёрки, я пошёл умываться. В тесной кабинке туалета достал из пакета чистую рубашку и, до красноты отдраив лицо и руки пемзой, переоделся. Чернота с пальцев и ногтей до конца не вымывалась, машинное масло только скипидаром или ацетоном сводится, но я решил руками не размахивать и держать их в карманах. Да и на что Лёвке мои конечности? Я посмотрелся в осколок зеркала на стене: волосы торчат (до парикмахерской никак не дойду), на подбородке белеет шрам от падения с крыши, вид замудоханный, но вцелом нормально. Да и Лёвка про сестру будет рассказывать, я сам ему всё равно не интересен в том самом смысле, в котором он интересен мне. Но я ни на что и не рассчитываю, а так, пообщаться хочу. Когда я вышел, Лёвка со своим чехлом уже бродил у входа в монтаж. Кеды чистые, рубашка наглаженная, весь как с картинки. - Ты пораньше, что ли? – вместо приветствия уточнил я, украдкой оглядываясь: засек ли Лютый или Дрон, с кем я с работы иду. Но вроде всё было ровно, мужики перед моим уходом откупорили пиво и не высовывались. - Да, устал что-то, - Лёвка широко зевнул и чуть не выронил саксофон. - Давай понесу, - я протянул руку, но Лёвка тут же спрятал чехол за спину. - Не надо, - он помотал головой. – Инструмент никому не доверяю, - серьёзно добавил он. Я пожал плечами: не хочет, как хочет, пусть сам таскает. Мы двинулись по направлению к нашему дому. В воздухе висела серая туманная дымка, влага после недавнего дождя испарялась, было серо, сумрачно, но ещё светло. - Давай туда зайдем, - Лёвка ткнул в палатку на противоположной стороне улицы с надписью: «Горячие беляши». – Жрать хочу. Ничего себе, какие заявления! Я про себя поудивлялся, ведь думал, Лёвка только на своём музыкальном наречии курлычет или заумными фразами. - Траванёшься, - предупредил я. - Они сто пудово с голубями или с котами. Лёвка изумлённо на меня воззрился, думал, наверное, я над ним стебусь, над ним многие стебались, почти все. - Ну правда, Серый не пойми где мясо берёт, - объяснил я. Серёга Гераскин открыл несколько беляшно-пирожковых ларьков у нас в городе, Глеб как-то с толчка сутки после них не слезал и в самом прямом смысле просрал важную тренировку. Мы даже к Гераскину на разборки ходили, но ничего, естественно, не добились. – У меня печенье есть, - вспомнил я и полез в сумку. Левка опять недоверчиво на меня посмотрел, потом купил в палатке воды и пошлёпал в сквер. Уселся на лавку с облупившейся краской, саксофон рядом поставил. - Давай своё печенье. Я подал ему прозрачный пакет и огляделся. В сквер я не сворачивал уже года три. Когда-то давно, в нашем с Глебом детстве здесь располагался парк аттракционов. Я хорошо помню, как мы катались на разноцветных машинках, прикрученных к потолку железными тросами: Глеб - на жёлтой, я – на красной, Глеб – с отцом, я – с матерью (она тогда ещё с нами жила). Помню мамины руки в разлетающихся синих рукавах в горошек и длинные волосы, задевающие мои щёки. Машинки сталкивались, мы с Глебом орали во всё горло, родители смеялись. Наверное, это был последний день, когда всё-всё шло хорошо. Теперь в сквере царили запустение и разруха. Ржавые остовы бывших аттракционов торчали то здесь, то там, как скелеты древних животных, дорожки заросли, поломанные непогодой деревья никто не убирал. По выходным здесь собирался молодняк с бутылкой водки и клубничной фиесты на запивку. - Очень вкусно, - Лёвка хрупал печенье одно за другим. – Где такое продается? – он посмотрел на пакет, но никаких надписей и наклеек там не обнаружил. - Нигде, - отмахнулся я. – Нравится, ещё принесу, - я осёкся, но Лёвка ничего такого в моём предложении, видно, не углядел. - Давай! – с готовностью кивнул он. – Больно вкусное печенье, - он собрал языком прилипшие к губам крошки. – Ну спрашивай, - велел он, а я не сразу понял, о чём. Но тут же сообразил. Ясное дело, Лёвка ни за что бы не стал тут со мной просиживать штаны, если бы не Светка и не Глеб. - Так вот, - я откашлялся, прокручивая в голове составленный накануне список вопросов. Сначала я пытался воспроизвести то, что действительно могло бы вызвать интерес брата, но быстро отбросил эту затею. Глеб не любит ходить вокруг да около и всегда действует напрямик. Я так никогда не умел. - Нирвану любит? – переспросил я, когда мы перешли к музыке. Обычно девчонки скачут в «Искре» под «Солнышко в руках», «Я люблю тебя, Дима» и прочую лабуду. - Мы с ней вместе, ага, - важно закивал Лёвка. – Nevermind – это же лучший альбом всех времен и народов. Я Come As You Are разучил на саксе и Polly… - Пиздишь! – выпалил я. Лёвка в моём представлении должен был играть Баха с Моцартом или какие там ещё есть композиторы… - Врёшь, то есть, - виновато поправился я. - Думаешь, я таких слов не знаю? – прыснул Лёвка. - Да неее, - я ещё больше смутился, а Лёвка прямо-таки закатился надо мной. - Открою тебе секрет, я даже иногда их говорю, - сообщил он с заговорщическим видом и сверкнул глазами. У меня внутри опасно дрогнуло, нужно было срочно что-то сказать. - Сыграй, а? – выдал я первое пришедшее на ум и снова охуел от своей борзости. Но Лёвка и не подумал ломаться, запросто распахнул свой чехол, аккуратно извлёк саксофон и поднялся с лавки. - Можно потрогать? – хриплым шёпотом попросил я. Саксофон таинственно поблёскивал в темноте и казался таким величественным и загадочным, как какой-то космический аппарат. - Трогай, на здоровье, - великодушно разрешил Лёвка. Я погладил пальцем гладкую поверхность, провёл там, где труба расширяется и загибается кверху, осторожно коснулся круглой кнопки. - Он серебряный? – поинтересовался я. Лёвка, всё это время с любопытством за мной наблюдавший, фыркнул. - Золотой ещё скажи! – он встал наизготовку. – Из сплавов состоит. У меня самый простой: медь, цинк и олово, а бывают и с бронзой, - перечислил он. – Играть, что ли? – он вопросительно на меня посмотрел. Я кивнул: от передоза впечатлений слова закончились. Тут и Лёвка, и его блестящий саксофон, и весь этот вечер. Вроде вторник, а будто выходной или праздник. Как раньше, когда на летних каникулах в наш город приезжал цирк. Большой полосатый замызганный шатёр пару недель стоял посреди пустыря за пожаркой. Представления там давали отвратные: облезлые звери не слушались дрессировщика, клоуны с бодуна несмешно шутили, жонглёры роняли булавы и шарики. И всё же, за неимением других развлечений, мы с Глебом ждали этого зрелища с нетерпением и ночь напролёт не спали накануне от волнения. Вот и сейчас со мной происходило нечто похожее, только гораздо-гораздо лучше. Лёвка заиграл, и сердце подскочило к горлу, а потом упало и забилось где-то в животе. Музыка была повсюду: надо мной, подо мной, вокруг, и Лёвка стоял так близко, но лицо его сделалось отстранённым и далёким, он явно находился не здесь, как в другое измерение перенёсся, оставив от себя только кожуру-оболочку. И от того, всё казалось ещё более нереальным и совсем-совсем сказочным, словно наступил Новый год, а мы с Глебом всё ещё дети и верим в Деда Мороза и в то, что наша мать вернётся. - Мишань, ты чего? – Лёвка потормошил меня за рукав, я часто-часто заморгал, сообразив, что он давно уже не играет, а я стою, как пришибленный, и пялюсь пустыми глазами в пространство. - Ничего, - я тряхнул головой и поймал на себе его мягкий и понимающий взгляд. – Отолью пойду, - буркнул я и потопал в кусты, нужно было срочно прийти в себя и собраться с мыслями. Пока мы дошли до дома, окончательно потемнело. Жёлтые круги от фонарей стелились под ногами, тени кустов расширились и удлинились. «Ну и всё, - думал я. – Лёвка мне про Светку рассказал, завтра мы не увидимся. Я даже за ним идти уже не смогу, ведь вроде как расспросил, что хотел». Я судорожно искал, за что бы ещё зацепиться и снова его проводить и хоть просто, молча, пройти рядом и проследить, как его спина скроется в подъезде. - Ладно, я пошёл, - Лёвка обнял свой чехол и не сдвинулся с места. - Ага, пока, - ответил я и тоже не сдвинулся. Так мы и стояли бессмысленно у подъезда, не мигая глядя друг другу в глаза. - Я тут вспомнил, - медленно начал я. – Я вроде про любимые цветы не спросил и про подарки, - всё-всё это мы уже так или иначе обсудили в сквере, но я надеялся, а вдруг Лёвка забыл. Глупо, конечно, но кто мне запретит? - Точно, точно, - подхватил Лёвка и закивал как деревянный болванчик. – Давай тогда завтра? – торопливо спросил он, щёки его пошли красными пятнами. - Замётано! - я сделал вид, что не заметил, как он застеснялся. – Глеб вернётся, а я ему полный отчёт предоставлю. - Конечно, ну и я Светке помогу, - Лёвка широко заулыбался и поплёлся домой. *** Так и повелось. Мы с Лёвкой встречались после моей работы и его занятий и отправлялись в сквер. Там я ради приличия спрашивал про Светку, якобы для Глеба, а он очень старательно мне отвечал. Ну а после мы просто разговаривали и, как ни странно, темы для бесед у нас не заканчивались. Время от времени Лёвка мне играл, но не каждый день, объясняя, что не всегда у него есть нужный настрой. - Знаешь, я ведь далеко не сразу полюбил музыку и саксофон, - как-то признался он и запихал в рот остатки слойки с вареньем. Выпечку я таскал с собой исправно, а Лёвка больше не спрашивал, откуда я её беру и всё до крошки сметал, он оказался жутким сладкоежкой. - Как это не сразу? – не понял я. Я-то думал, Лёвка с саксофоном родился, сколько его помню, не отлипал от своего чехла и дудел на балконе. - Поначалу меня мама силком в музыкалку водила, а я сопротивлялся, как только мог, - Лёвка усмехнулся. – Только на второй год, когда что-то начало получаться, я привык. А потом ко мне стали доматываться в школе, и я приходил домой, играл и успокаивался, - он поковырял ногтем остатки краски на скамейке. - Ну да, понятно, - кивнул я. Мне и вправду было понятно, ведь, как только жизнь превращалась в кусок говна, я сам отправлялся на кухню. - Мда? – скептически промычал Лёвка. - Мда, - передразнил я, про себя возмутившись его интонацией. Лёвка, конечно, думает, что только ему доступны человеческие эмоции и переживания, а такой дурень, как я, вообще ничего не чувствует. - А к тебе разве лезли, Мишань? – с интересом уточнил Лёвка. – Вас с братом, наоборот, все уважают и даже боятся. - Ты тоже боишься? – ухмыльнулся я и повернулся к нему, а он в это же время тоже повернулся ко мне, и мы чуть не шарахнулись лбами. - Нет, - Лёвка покачал головой. – Вы добрые, и Глеб и ты. Особенно ты, - он замолчал, отвёл глаза и потупился. - Может, зря? – хмыкнул я. Странный это был разговор, я такие вести не умею. Мне слова вообще с трудом даются. Мы с Глебом всегда предпочитали действия пустомельству. Но с Лёвкой говорить было легко и как-то правильно, что ли. Я знал откуда-то, что он надо мной не посмеётся и не обругает, а, если я чего-то не пойму, объяснит доступно и без зазнайства. - Так скажешь, что тебя успокаивает, Мишань? – вместо ответа напомнил Лёвка. – Как меня музыка. Я подумал-подумал, взял, да и сказал Лёвке. Впервые в своей жизни кому-то сознался, что люблю готовить: жарить, муку просеивать, взбивать. А он внимательно меня слушал, как будто я что-то очень важное вещаю, и ни разу не перебил. - Любопытно, - Лёвка чертил пальцем по футляру. - Да чего уж там, - я прикурил, чувствуя себя не в своей тарелке из-за того, что перед ним так вывернулся, но назад пути не было. Отчасти мне полегчало. Я давно ни с кем по душам не говорил. Только с Глебом, но у него теперь один гандбол на уме, а больше мне и не с кем делиться. Не с Дымом же или Лютым. Но даже Глеб, ближе которого у меня никого нет, и тот не знал обо мне всей правды. А Лёвка вроде будто знал, хоть такого я и ему бы никогда не доверил. Но он принимал меня и даже, возможно…. Но я боялся об этом думать, боялся разочароваться, боялся дать волю своим мечтам… Да и что толку? Лёвка уедет, а я останусь… - Мука, корица, масло, такие простые вещи, а ты говоришь о них как о каких-то несметных сокровищах, - Лёвка смотрел на меня без тени улыбки, белые искры от фонарей светились в его зрачках. – И мне хочется тебя слушать и слушать… И попробовать все твои рецепты, - он положил руку на скамейку, рядом с пачкой моего пэлл мэлла. Я накрыл ладонью пачку. Мы смотрели прямо перед собой, на заросший заброшенный сквер, а наши руки лежали близко, и я боялся пошевелиться, но и сжать Лёвкину кисть тоже не отваживался. *** Дома я плюхнулся на постель и долго пялился в потрескавшуюся штукатурку на потолке. Я всегда считал себя больным. И те, с которыми я пыхтел в туалете или на продавленных матрасах общаги, ничем от меня не отличались. Но Лёвка отличался. И он мне нравился. Нравился по-настоящему, как нормальным ребятам нравятся девушки. Мне хотелось держать его за руку и поцеловать, сначала робко, а потом глубоко, с языком, и обнять крепко и лежать с ним на кровати и гладить по волосам. И, возможно, Лёвка бы не стал сопротивляться, хотя наверняка сказать сложно. Но я бы мог попытать с ним счастья, если бы не Глеб, не его карьера и репутация. Я каждый день думал, что пора прекращать: не выдумывать больше вопросы про Светку, не поджидать Лёвку после работы, не печь для него печенье и плюшки, не ходить с ним в сквер. Но как мне всё это обрубить? Как похерить единственное, от чего мне становилось хорошо и спокойно? Я не знал… *** Как-то вечером Лёвка вышел от препода весь на взводе и колючий, как ёж. Всю дорогу до сквера он молчал, на мои вопросы бурчал что-то нечленораздельное. Усевшись на лавку, он умял три розочки с сахарной пудрой и, даже не утерев рта, достал саксофон. Когда Лёвка заиграл, я вздрогнул. Играл он не джаз и не классику и даже не Нирвану, а «Пилота», которого я только и слушал. И Лёвка не одну их песню сыграл, а целых три. Иногда он сбивался, закатывал глаза, припоминая ноты, но после продолжал. Я даже подпевал, сначала про себя, позже осмелел и мычал негромко под нос, и мне было почти также хорошо, как когда-то давно в этом же сквере с родителями и братом на машинках. Закончив, Левка убрал саксофон и уселся на лавку. Он сузил глаза и долго смотрел на меня хитрыми щелками из-под длинных ресниц. Мне стало чудно, а он наконец заговорил: - Миш, а почему ты быдлом притворяешься? Кулак чуть было сам собой не взлетел, но я сдержался. Прав ведь он, быдло я и есть. Только какое же тут притворство? - Я не притворяюсь, - я пожал плечами. - А мне кажется, притворяешься, - не поверил Левка. - Ты же совсем на них не похож, - он неопределенно взмахнул рукой. Мне было ясно, он имеет ввиду всех наших: Дыма, Чахлого, Дрона, Костыля и остальных. - Похож не похож... Я как они, - пробормотал я, не зная, что ещё ответить. - А вот и нет, - настаивал Левка. - Ты лучше! Гораздо лучше. И тебе не мешало бы об этом помнить. Он встал со скамейки, отряхнулся, подхватил саксофон. - Идём. Я побрёл за ним, машинально изучая торчащие уши и чуть ссутуленную спину. Зачем Лёвка так сказал? Глеб твердил похожее, только он в выражениях не стеснялся, крыл меня и так, и эдак, что не соглашаюсь с ним переезжать и не хочу ничего даже попробовать изменить. Но я хочу. Просто боюсь, ведь твердо знаю, что ничего у меня не выйдет. А когда оно не выйдет, и мне придется вернуться, я точно сторчусь или просто подохну от тоски. *** В пятницу, накануне возвращения Глеба, Лёвка затащил меня к себе в гости. - На, понеси, - неподалёку от нашего дома он вручил мне саксофон и полез в карман за ключами. Я бережно обхватил чёрный чехол обеими руками и прижал к груди. Он был гладкий и почему-то тёплый, как живое существо. - Может, лучше в сквер? – у входа в квартиру я окончательно стушевался. Не ходок я по гостям, да и таким, как я, мало где рады. Это Глеб теперь почти знаменитость, и ему простились прежние косяки, а я как был, так и остался – худшая половина братьев Арсеньевых. - Дома нет никого, - успокоил Лёвка, звеня связкой. – И посмотришь, как Светка живет, брату расскажешь, - он метнул в меня лукавый взгляд, на который я не ответил, и распахнул дверь. У Лёвки в комнате весь пол усеян нотами, над кроватью висит огромный постер Курта Кобейна, на противоположной стене – плакат с Чарли Паркером. Я его уже видел: на внутренней стороне крышки чехла от саксофона наклеено такое же фото только в меньшем размере. Лёвка от Паркера фанатеет. - Выиграю еще два конкурса, поступлю без экзаменов, - Лёвка разложил передо мной все свои грамоты и дипломы. – Но не уверен, что справлюсь. Там музыканты такого уровня… - он огорчённо вздохнул. - Справишься, - уверил я. – Да и экзамены сдашь, если что. В моём понимании мало кто обладал таким же дарованием, как Лёвка. Не зря же со мной всякое творится, когда я его слушаю. Или у меня из-за другого?.. - А ты, Мишань? – Лёвка сгрёб грамоты вбок и подвинулся ко мне. – Ты никогда не думал уехать? - Неа, - пренебрежительно поморщился я. – Мне и здесь хорошо. Не объяснять же Лёвке, что я ничего не умею и всего очкую. И что мой самый большой страх подвести Глеба. Вряд ли бы кто меня понял. Даже Лёвка. Глеб имел все шансы выбраться и добиться успеха, заработать кучу денег, купить быструю машину и квартиру. И я себя не прощу, если всё ему запорю. - А мне здесь плохо, - Лёвка помрачнел, глаза его потемнели. – Здесь все и ко всему придираются. Не пьёшь - плохо, драться не умеешь – плохо, одеваешься не так – плохо… - он в сердцах ударил кулаком по кровати… Я вспомнил, как год назад летом Лёвка со Светкой пришли на пляж. Дым и Костыль сразу же заприметили Лёвкины чудные плавки, не как у всех, плавательные шорты до колена, а обычные короткие и цветные, как трусы. Вот ор-то поднялся. Боевая Светка налетела на защиту брата, но Лёвка сестру увёл, обидчикам средний палец показал, собрал вещи, и они ушли подальше. А мы с Глебом загорали чуть в стороне, но мне до сих пор стыдно, что я за Лёвку не вступился и ни слова поперёк Дыму не сказал. - Любишь не кого положено – тоже плохо, – Лёвка обратил ко мне сердитое лицо. – Это же неправильно, Мишань, так нельзя! – воскликнул он. Я смотрел только на его губы, ещё чуть-чуть, и я бы его поцеловал. Но это же Лёвка… И он скоро уедет, но я бы всё равно его поцеловал… - Наверное, - просипел я, поняв, что Лёвка ждёт ответа. Он сразу как-то поник, запал его поутих. Лёвка отстранился от меня и пробубнил: - Может, хватит, Миш? - Чегооо? – я изобразил непонимание, сердце ухнуло вниз. - Чего-чего? – презрительно выплюнул Лёвка и мрачно глянул из-под чёлки. – Типа ты ради брата что-то у меня выясняешь… Завершим эти ритуальные танцы? – он смотрел прямо и требовательно, нервно теребя цепочку на шее. - Но я же правда ради Глеба, - я резко врубил заднюю. А что мне оставалось? Лёвке я сто лет в обед не сдался, даже, если сейчас ему что-то там кажется, он потом уедет и поминай как звали. Да и пора мне закругляться. Наше общение, и так, зашло за какие-то рамки, и я сам уже не понимал, что думаю, что чувствую и как быть. - Ты серьёзно? – Лёвка скрестил руки на груди и отсел на край кровати. – Будешь утверждать, что три недели со мной ходишь из-за брата?! - Ну не только, - начал я оправдываться. – Ты и рассказываешь много всего интересного и играешь здорово… - Играю! –Лёвка расхохотался, но не весело, а почти угрожающе. Потом он понурился и плечи низко опустил. И тогда мне ещё больше захотелось его прижать к себе и сказать, что я просто грёбаное ссыкло, ни на что в своей тупорылой жизни не способное, и что он зря потратил на меня столько вечеров. - Я пойду, - тихо сказал я и встал с кровати, зная, что больше к нему не вернусь. - Погоди, Мишань, - Лёвка вскочил, схватил меня за рукав и преградил путь. – Я тебя неправильно понял, прости меня, - затараторил он. – Ты приезжай завтра в Бахрушино, я там выступаю пятым в местном концертном зале, это как репетиция перед конкурсом для меня, - он ломанулся к столу, задвигал ящиками, вернулся ко мне и всучил какие-то бумажки. Я растерянно посмотрел на свою ладонь - на билет, поднял глаза и наткнулся на лицо Лёвки, покрытое красными пятнами. Я должен был отказаться, но я просто кивнул и пообещал прийти. - Приходи-приходи, - обрадовался Лёвка. – Я так буду себя гораздо увереннее чувствовать, - зачастил он. - Я хочу тебя послушать, - помимо воли вырвалось у меня на пороге, а Лёвка заулыбался так, что внутри заныло, ведь я ему снова и снова врал, а он всё глотал, и хотел, чтобы я его слушал, хотел, чтобы я был поблизости, когда он выступает. На лестнице я нос к носу столкнулся с Дымом, тот топал с мусорным пакетом и выпускал изо рта клубы крепкого дыма «Явы». - О, Мих, а ты чё здесь забыл? – заскрежетал он. – Дай покурить. Я молча вытянул сигарету из пачки, Дым заправил её за ухо и прищурился. - Не первый день трёшься тут, - гоготнул он. – Светку чтоль окучиваешь? - Не твоего ума дело, - буркнул я и поспешил свалить. Видеть его не мог. Никого я не мог видеть, даже на своё отражение боялся наткнуться. Кому охота смотреть и всё про себя понимать? «Говно ты порядочное, Мишань», - сказал я вечером зеркалу, почистив зубы, и лёг спать. *** С утра пораньше ко мне влетел Глеб, сорвал одеяло, дёрнул за ноги, скинул на пол, заржал. - Говнюк! – я напрыгнул на него, повалил, началась потасовка, отец просунул голову в комнату. - Потише тут! - прикрикнул он. – Чтобы не пришлось разгребать за вами! - Пап, ну мы же в завязке, - Глеб, взъерошенный и красный, уселся на ковер, облокотился на диван. - Ты, может, и да, а Мишка – неизвестно, - он подозрительно проследил, как я натягиваю треники и шарю под кроватью в поисках тапочек. С отцом отношения у нас ровные, но после всех выходок, он пока не может поверить, что мы с Глебом взялись за ум. Особенно я. Временами я замечаю, как отец исподтишка осматривает мои руки – ищет следы уколов. Но тут уж я сам виноват, нехер было по малолетству жрать димедрол и дышать бензином. Глеб приехал не с пустыми руками: отцу привез ветровку и бейсболку с логотипом клуба, мне - футболку на шнуровке, очень кстати, чистых вещей у меня как раз не осталось. - Ну как ты, Мих, рассказывай, - спросил Глеб, когда отец ушёл на работу, и мы остались вдвоём на кухне. – Нормально, ничего нового, - соврал я, хотя за эти три недели нового у меня произошло больше, чем за всю жизнь, по крайней мере, по ощущениям. - Угадай кого я завтра гулять позвал? – Глеб поиграл бровями. – Светика! – не дождавшись моих предположений, выпалил он. - Ого, - я изобразил радость, вышло неубедительно и вяло. - А ты чего такой кислый? – удивился Глеб. – Достаёт кто-то тебя? Или у Лютого замудохался? – забеспокоился брат. – Я денег подкину, через неделю постараюсь, - пообещал он. До недавнего времени все наши проблемы измерялись деньгами, которых всегда не хватало. Но теперь даже деньги представлялись мне не такой проблемой, как прежде. - Да не, не выспался просто, - я напрягся и растянул рот в фальшивой улыбке, аж челюсти от напряжения заскрипели. Глебу точно не стоило знать о моих пиздостраданиях и о том, какое я жалкое дерьмо. - Ну ладно, - Глеб допил кофе, сполоснул чашку, хрустнул пальцами. – Я на турники. Ты со мной? – он одернул вниз новенькое поло Адидас, такое же он в прошлый приезд привёз и мне. - Не, отдохну пока, - отказался я, решив промолчать о том, что на вечер у меня планы. Не придумал ещё, что соврать, а про Лёвку не расскажешь. Глеб ушёл, и мне сделалось ещё паршивее. Казалось, все свои семнадцать лет я себе не принадлежу и того, чего в действительности хочу не делаю. Даже на прямой вопрос я начал вчера отбрыкиваться и врать, и в результате Лёвку дураком набитым выставил. А как было бы здорово сказать: ни Светка, ни Глеб совершенно ни при чём, ты мне нравишься, Лёвка, но быть с тобой я не могу. Но и без тебя уже не смогу. Я вдруг почувствовал, что прямо сейчас, в этот самый момент по нему скучаю. По его серым глазам, пальцам в веснушках, насмешливым губам и пронзительному недоверчивому взгляду. Зачем я до такого довёл? Ответа не было. Я решил, что поеду на концерт и, если там всё пройдёт гладко, я его поцелую и будь что будет. Даже, если это окажется первый и последний раз, я наконец сделаю то, о чём давно думаю и чего хочу больше всего на свете. Но, как я уже говорил, мои планы всегда идут по одному месту, и иначе не бывает. С турников Глеб вернулся на нервяках и злобный. Он пытался от меня зашифроваться, но я-то его как букварь читать выучился за столько лет. - Ты чего кипишуешь? – я застал его на балконе, догрызающим уже пятую зубочистку – верный признак того, что он психует. - Да так, - он отщёлкнул зубочистку вниз, она отлетела вбок, на соседский балкон пониже. – Мих, а ты тут ничего без меня не замутил случаем? – он посмотрел на меня в упор. Этот вопрос должен был меня напрячь, но из-за Лёвки я ходил размазанный, а потому решил, что он имеет ввиду дурь или подобную хероту. - Мутить времени нет: то шарага, то у Лютого пашу, - честно ответил я, Глеб достал новую зубочистку и надкусил кончик. До Бахрушина можно добраться на автобусе или такси. Но цена такси равняется моему недельному заработку в монтаже, поэтому я заранее посмотрел расписание на остановке и собирался выйти из дома ровно в 18:30. - Куда намылился? – Глеб возник на пороге моей комнаты, едва я облачился в новую футболку со шнуровкой. «Вот блядство, - выругался я мысленно. – Нужно было заранее что-нибудь наплести, теперь что ни придумай, прозвучит неубедительно, если Глеб и поверит, то с большой натяжкой» - Погулять, - ничего не сочинив, ответил я, башка совсем не варила. - Идём в «Искру», там все наши будут, - Глеб оперся о притолоку. От его взгляда стало муторно, неясное предчувствие замаячило на горизонте. - Не, не хочу, - отказался я, стараясь не встречаться с ним глазами. - Да ладно, Мих, - он подошёл ко мне, хлопнул по плечу. – Сто лет вместе не тусили, идём! Я повёлся на его ласковый тон и просительную интонацию. Все соседки талдычат в один голос, что Глеб обаятельный, видно, и на меня его обаяние подействовало или я просто соскучился. Да мы и правда давно никуда вместе не ходили, Глеб постоянно торчал на своих сборах и играх. «Могу поехать и в восемь, - подумал я. – Пробок в выходные нет, к Лёвкиному номеру успею». В «Искре», как всегда, творился дурдом, хотя в семь там только-только всё начиналось. Девчонки на платформах и в цветных колготках плясали вокруг чьей-то сумки и пискляво взвизгивали: «ну где же ручки, ну где же ваши ручки». Вортекс и Дэн, здешние диджеи, ковырялись в дисках, у барной стойки и по краям танцпола уже кучковался народ с «трёшкой» - самым приличным недорогим бухлом из того, что можно здесь купить. Нам с Глебом жали руки, давали пять, протягивали пластиковые стаканчики. Глеба мгновенно облепила толпа почитателей, хотя я уверен, что гандбольный матч от начала и до конца никто из них никогда не видел. Свет приглушили, на стенах засветились белые снеговики и снежинки, оставшиеся ещё с Нового года, большие чёрные колонки дребезжали, громыхали и фонили. Мы зависли у стойки в компании Дыма, Чахлого, Дрона и других. Я то и дело проверял время, переминался с ноги на ногу и нервничал всё сильнее. А Глеб пил и пил, травил спортивные байки, ржал с парнями и не обращал на меня никакого внимания. Улучив удобный момент, я направился к выходу. На улице я вдохнул полной грудью, наклонил голову к плечу, принюхался. Несло от меня как от пепельницы, но на переодевание времени не оставалось. Лучше приду на концерт прокуренный, чем вообще не приду. При мысли о Лёвке я чуть ли не побежал, на восемь я уже опоздал, поеду на следующем, извинюсь и попрошу Лёвку сыграть для меня отдельно, хоть в сквере, хоть ещё где… - Мих, куда стартанул? – гаркнул голос Глеба мне в спину, за ним бухала и бацала дискотека. «Убежать? Сделать вид, что не слышал?» - мелькнула у меня шальная мысль. Но бегает Глеб быстрее, да и вести себя как полное чмо еще и с братом мне не улыбалось. - Опаздываю, Глеб, потом объясню, - я на ходу обернулся, побежал задом, но Глеб уже меня нагнал, схватил за плечо, заставил остановиться. - Мих, что происходит, а?! – хмуро спросил он. – Ничего мне сказать не хочешь? Узнал? Догадался? Кто рассказал? Засекли с Лёвкой или с кем-то другим? Я мигом запаниковал, принялся по привычке мысленно искать отмазки… - Так скажешь или нет? – Глеб сдавил моё плечо сильнее. – Или так и продолжишь в крысу? - В крысу? – переспросил я, окончательно запутавшись. - А как ещё? – желваки у Глеба заходили ходуном. – Как ещё, если ты за моей спиной к Светке подкатываешь? – неожиданно прорычал он. Я охуел, замер, не сразу врубившись, о чём он. - Крыша улетела? – опомнившись, фыркнул я. – Ты за кого меня принимаешь? Между мной и Глебом всякое случалось: мы дрались, кидались ножами, не разговаривали друг с другом, орали как ненормальные, когда один без спроса брал вещи другого, но вот так подло поступать никто бы из нас не стал. Я был уверен в Глебе, а вот он, как оказалось, не был уверен во мне, и это расстроило меня и обидело. - А чего тогда ты около неё с самого моего отъезда ошиваешься? – Глеб сплюнул и пошатнулся, накидался он прилично, да и не бухал давно. Спортсмен хренов. - Просто, - я упрямо мотнул головой, не говорить же про Лёвку, когда он в таком состоянии. – Но Светка мимо, - попытался внушить ему я. - Не пизди, Мих! – Глеб придвинулся, обдав меня духом спиртяги и своего нового модного парфюма. – И сейчас, куда двинул, а? - Точно не к Светке, - отрезал я, не до конца оклемавшись от осознания того, что брат считает меня предателем. - А к кому?! – допытывался Глеб, сжимая кулаки и наступая. - Ни к кому, - процедил я, ощутив закипающую ярость. Хорошо ему! Припёрся со своих сборов, он там и жрёт и пьёт на халяву, а скоро и денег прилично зашибать начнёт, а я так и останусь в этой беспросветной жопе, никому не нужный и совсем один. Соседка тётя Люба начнёт ссать отцу в уши, что мне пора жениться, а у меня даже не получится объяснить без вранья, почему жениться мне не пора и никогда пора не будет. Единственный раз мне кто-то понравился, но из этого ничего не выйдет, я ведь даже обещание своё выполнить не сумею. И всё из-за Глеба. - Достал ты меня, - прошипел я, гнев перекатывался во мне, бурлил и пузырился, как вода в нагревшейся кастрюле. - Мих, ты поплыл что ли?! – Глеб тоже вышел из себя. – Ну сказал бы, что тебе Светка нравится, разобрались бы как-нибудь. Всё лучше, чем врать… - Я не врал! – заорал я ему в лицо. – Ничего я не врал! - Да ты и сейчас врешь! – Глеб схватил меня за грудки. – Сейчас-то уже чего?! – он, наверное, ждал от меня оправданий или хотя бы внятных объяснений, но хер там, я не был настроен на разговоры. Зато был настроен треснуть ему в морду, но держался, а вот Глеб нет. – Перестань пиздить! Нравится Светка, так и скажи, - проревел он. - Нахуй мне твоя Светка не упала! Он занёс кулак, я тоже. Бах, башка чуть не отвалилась, в ответку я промахнулся, но заехал с другой стороны. Глеб зарядил под дых, я согнулся пополам, прокашлялся, лбом врезался ему в живот, стараясь не задевать ноги: этому долбоёбу играть ещё. Я бил, получал, уворачивался, отпрыгивал. В конце концов, мы повалились на землю, я оказался сверху, двинул Глебу по физиономии - контрольный, он меня скинул, я бахнулся спиной и затылком, в виске щелкнуло… - Нихуя себе Арсеньевы! - над нами склонились знакомые обдолбаные рожи, в одну из которых я бы с удовольствием харкнул. - Дым, мудила! – я опёрся на локти, сплюнул кровь и поманил его к себе. – Пизда тебе уроду! Чудо, не иначе, помогло мне вскочить и прописать смачный хук Дыму прямиком в челюсть. - Ты охуел?! – Дым бросился в атаку, остальные в растерянности расступились. Дым бы меня с легкостью уработал, но на подмогу подорвался Глеб. Вид у него был плачевный, но стоял он на ногах уже уверенно и раздавал направо и налево: и Дыму и впрягшимся за него дебилам. Взвыла сирена, замигали синие огни. - Мусора! – Дым первым дал дёру. - Подойди только ещё ко мне, к Глебу или к Лёвке! Со своим гнилым языком! - набрав в лёгкие воздуха побольше, заорал я ему вслед и зашелся хриплым кашлем. - Бежим, Мих, - Глеб потянул меня за футболку. Я сделал шаг, рёбра запылали, ноги подогнулись, я грохнулся на колени и обхватил себя руками. *** - Ну красавчики! Это вас кто? Или друг друга? – доброжелательно допрашивал наш старый знакомый Кураныч и посмеивался в седые усы. – А говорят, Арсеньевы исправились. Ан нет, - он поцокал языком. – Всё те же братья-разбойники. - Начальник, давай без этого? – Глеб включил взрослого. – Договоримся, может? – деловито предложил он. - Мы не буйные, спать пойдём. Но Кураныч поглаживал усы и смотрел на нас из-под фуражки своими лучистыми глазами с почти отеческой жалостью. Именно он когда-то засёк нас у буханки сливающими бензин. Окажись, это кто-то другой, вряд ли мы отделались бы так легко. - Посидите, успокойтесь. Порядок есть порядок, - он щёлкнул замком и покряхтел, потирая поясницу. – Если сцепитесь, разведу по разным камерам, - настрого предупредил он и прошаркал в соседнее помещение к своему столу. - Вот хрыч старый! – Глеб проводил его взглядом, походил по обезьяннику, пошатал решетку. Я сидел на узкой кушетке, всё тело ныло, рёбра взрывались от боли, пять лет назад я сломал три ребра, слетев с мопеда, и сейчас они вовсю напоминали о себе. Голова горела, шея и плечи задеревенели, внутри было глухо и пусто, будто у меня сердце вырвали, и прореха от него болит и кровоточит. - Мих, - примирительно позвал Глеб. – Давай начистоту, - он присел рядом, заглянул мне в лицо. – Про Светку… Но без вранья… - Да не ходил я к ней, - откликнулся я тусклым голосом. – А Дым - мудак! Я опять закипел, с Дымом мне ещё предстоит перетереть, слишком он много себе позволяет. Но Глеб… Как он мог подумать, что я за его спиной охмуряю Светку? Я же всю жизнь только и думаю, как бы ему не навредить, а он… - А чего Дым-то, - Глеб вздохнул. – Он просто сказал, что тебя видел и всё… - Что-то там увидел и стучать! – возмутился я и потрогал голову: на макушке и над левым ухом набухали шишки. - Так объясни! – попросил Глеб. Я поднял на него взгляд. Он растерянно хлопал глазами, побитый и нихрена не понимающий. Мне сделалось его жалко. Я прекрасно понимал реакцию Глеба. Нас обоих от вранья воротит. Всё из-за матери. Она в письмах часто клялась и божилась: совсем скоро приедет, свозит нас в цирк или в зоопарк. Мы с Глебом верили, ждали её то к Новому году, то к нашим дням рождения. Пока были мелкие, надеялись, как дурачки, у окон торчали или под дверью. Ждали-ждали и только спустя несколько лет поняли: нечего ждать у моря погоды. С тех пор между нами подразумевалось, что мы ни при каких обстоятельствах не врём. Остальным - можно, но только не друг другу. - Я Лёвку провожал, - наконец выдавил я, глядя себе под ноги. – Светку даже не встречал ни разу. - Лёвку? – Глеб поднял брови в крайнем изумлении. – А чё он? – он наморщил лоб. Я криво усмехнулся, брат нисколько не облегчал мне задачу. - Ничё… Тебе Светка нравится, мне – Лёвка, - выговорил я, надеясь, что теперь до него дойдёт. Но произошло это не сразу, а я продолжил, ведь, сказав одно, мне теперь требовалось высказаться, и неважно, как Глеб ко всему отнесётся, главное, я не струсил. - Я сказал ему, что ты втюрился в Светку и хочешь про неё узнать… Я говорил и говорил: про парк, саксофон, печенье и про Лёвку, но без подробностей. Ведь хоть что-то мне нужно было оставить только себе, на память: его тонкие пальцы, веснушки, длинную чёлку и его губы, на которые я только смотрел да так и не поцеловал. Глеб молчал, как воды в рот набрал. А когда я закончил, и он обозвал меня долбоёбом, мы снова не разговаривали. И позже, когда Кураныч сжалился и отпустил нас домой мы тоже всю дорогу от ментовки протопали, не проронив ни слова. Но меня это устраивало, ничего мне больше не хотелось, а языком ворочить было лень. *** Я проспал всё воскресенье, вставая только поблевать, заработал-таки сотрясение. Отец тоже спал, потом пил чай с Глебом и ушёл на дежурство. Глеб шатался по квартире, перебирал какие-то вещи, копался на полках. Он вроде прибыл на неделю, но мне было всё равно. В десять вечера я обнаружил, что стакан на тумбочке опустел и поплёлся на кухню. Налил воды, выдул залпом, налил ещё. Меня снова замутило. Взгляд упал на деревянную подставку с ножами. Я достал самый большой тесак, примерился… Но тесак не слишком и острый, вену может не перебить, я вернул его на место, достал нож поменьше. Как было бы просто, раз – и никаких проблем… Про покойников или хорошее, или ничего, так что даже мои долбёжки в задницу и туалетные отсосы, не идут в счёт. Вот только отцу с Глебом подсирать не хотелось, загажу им всю кухню кровью, оттирать замучаются… Я открыл дверцу кухонного шкафчика, достал коробку из-под чая, где хранились лекарства. Активированный уголь, йод, перекись, аспирин, звёздочка - небогато и сразу видно, что болеем и лечимся мы нечасто. Рядом с солонкой стоял пузырёк кордиамина, я накапал пятьдесят капель, опрокинул в горло и опять лёг. *** - Мих, ты это, знаешь, - Глеб, уже собранный в дорогу, присел на край кровати. В путягу я не ходил, у Лютого отпросился. В понедельник Глеб за шкирку отволок меня в больницу, с сотрясением порекомендовали высидеть дома. Я валялся, таращился в потолок и старался ни о чём не думать. Глеб на меня зла не держал, со Светкой он встречался каждый день, и, судя по довольной лоснящейся физиономии, всё у них складывалось отлично. У меня не было больше предлога приходить к Лёвке, не было права его встречать или провожать, сидеть рядом на лавке и класть свою руку рядом с его. Я даже на балкон не выходил, чтобы ненароком его не услышать. Слишком делалось горько и больно. - Ты бы поговорил с ним, - нерешительно начал Глеб. – Ничего же такого ты не сделал. Ну ступил, но с кем не бывает? Я уставился на брата и попытался угадать, о чём он думает и что чувствует, ведь сам я ощущал только пустоту. Как будто я громадная дырка от бублика. Отвечать было неохота и трудно, но Глеб уезжал, и мне пришлось. - Во-первых, я поступил как мудак, - промычал я. – А, во-вторых, это может задеть и тебя, - Глеб непонимающе нахмурился. – То, какой я… типа… с парнями… - пояснил я, как умел, щёки запылали, я отвернулся к окну. Глеб хрустнул пальцами и недоумённо покачал головой, на лице его проступила досада. — Вот говорю же: долбоёб ты, Мих, - он осторожно толкнул меня в плечо. – В моей команде есть такой парень. И в других командах есть и среди иностранцев… - он дёрнул подбородком. – Я сначала думал: чудно, но привык потом. А к тебе мне и привыкать не нужно. В носу защипало, я закусил губу и задрал голову вверх, к трехрожковой уродливой люстре, которую давно пора бы поменять. - Короче, не тупи, Мих, и давай кончай убиваться, - Глеб дёрнул меня за чёлку. – Не соситесь только у Дыма перед носом, а то его инфаркт хватит, - он заржал, и я впервые с нашей драки улыбнулся. А потом Глеб меня крепко-крепко обнял. Я уткнулся носом в его плечо и подумал, как мне повезло, что он такой большой и сильный и он мой старший брат и всегда-всегда на моей стороне. И раз он есть, я как-нибудь выдержу эту жизнь, хоть иногда бывает непросто, а порой до ужаса невыносимо. *** Спустя два дня в дверь забарабанили. Звонок работал, но почему-то по двери именно колотили, похоже, даже ногами. Я оторвался от большой карты московского метро. Все эти разветвления и кружочки-станции пугали меня и одновременно манили. Ресторан «Олимп» находился на Баррикадной, неподалёку от зоопарка. Я сразу подумал, что мог бы позвать туда Лёвку. Я бы сходил на собеседование, а потом мы бы пошли смотреть жирафов, обезьян и слонов. Лёвка там наверняка уже бывал, но, может быть, согласился бы составить мне компанию… Хотя Лёвку я не видел с той дурацкой пятницы, ничего про него не слышал и смертельно скучал. Я поддел заедающую щеколду и отворил дверь. На пороге стоял Лёвка, мрачнее тучи и весь какой-то помятый, но как же сильно я ему обрадовался. Не знаю, дошёл бы я сам до него в конце концов, очень вероятно, что всё же нет. - Дома есть кто? – грубо спросил Лёвка, вытянул шею и глянул мне за плечо. - Нет, про…- я не успел договорить, а он уже протопал в коридор и шарахнул дверью. Какое-то время мы смотрели друг на друга и молчали. Все Лёвкины веснушки будто враждебно на меня наставились, даже в зрачках его были коричневые точечки. В коридоре пахло старыми кедами и свалявшейся шерстью от отцовского армейского тулупа, всегда висящего здесь же, на вешалке. Лёвка ничем не выдавал волнения или беспокойства, только кадык на тонкой белой шее периодически подрагивал. - Больно? - он наконец прервал молчание и указал на мою разбитую рожу. - Уже нет, - отмахнулся я, а Лёвка как поддаст мне коленом под рёбра, меня скрутило, а он ещё по спине кулаком саданул, благо рука у него не тяжёлая. — Это за то, что ты врал, - объяснил он, голос его яростно зазвенел. – И за то, что не пришёл, - он захлюпал носом. - Справедливо, - прохрипел я, потирая бока и кое-как разгибаясь. Лёвка вдруг оказался очень близко: его лицо напротив моего. Я приготовился, что он мне вдобавок лбом вдарит, я бы стерпел, знал - заслуживаю. Но он схватил меня за уши, притянул к себе и ка-а-а-к поцелует. Я только и успел глаза закрыть, и всё поплыло, а в голове заиграла музыка: то ли саксофон, то ли Нирвана, то ли «Пилот», то ли ещё что… Не плевать ли? И тёплые губы Лёвки скользили по моим и жадно хватали, а влажный язык хозяйничал у меня во рту, как у себя дома. И был только Лёвка, его рот, его дыхание и горячая кожа, а больше ничего и не было… - А это за что? – шёпотом спросил я, когда Лёвка меня отпустил. - Это не за что, а почему, - строго поправил Лёвка. – Потому что ты меня не поцеловал. И тогда я положил одну руку ему на талию, вторую – на затылок и поцеловал. Уже сам. Чтобы он не думал себе всякого и не задавался. Лёвка был жаркий и податливый, я испугался даже, вдруг он расплавится в моих руках или спалит меня заживо, но всё обошлось. - С тебя печенье, - Лёвка состроил недовольную мину, но получилось неубедительно, чересчур ярко пылали его щёки и губы, слишком солнечно улыбались веснушки. - Без проблем, - я взял его за руку и отвёл на кухню. Открыл шкафчик, достал красную миску и включил радио. - Сделай погромче, - потребовал Лёвка, придвинул табуретку ко мне вплотную и на неё взгромоздился. – Показывай, что и как ты делаешь, - приказал он. Я послушно кивнул и улыбнулся. Пусть Лёвка командует сколько ему заблагорассудится, мне совсем не жалко. - Ты любишь зоопарк? - поинтересовался я, вкладывая ему в руку венчик.