Шаг навстречу

— Значит, ты прыгнешь? — переспросил я, закурив. — Прыгну, — кивнул он, качая ногами.       Я не помню, когда он здесь появился. Помню, что курил, как сейчас, смотря на краснеющий горизонт, а затем услышал хлопок двери. Я даже не обратил внимание, когда он сел рядом, помалкивая до самой ночи. Потом тихо ушёл. С тех пор он приходил всегда, садился рядом и закидывал в рот леденец.       Всё то время мы проводили в тишине, никто из нас не пытался заговорить, да и не нужно это было нам. Вернее, это не нужно было мне.       Так же неожиданно, как он появился, он заговорил со мной. Я тогда настолько растерялся, что даже не понял, о чём он говорит, и глупо переспросил. — Моё имя. Кэйа, — опустив глаза, уточнил он. — Понятно, — только и смог кивнуть я, смаргивая удивление, но мне почудилось, что недостаточно было этого, поэтому добавил: — Дилюк. Я не видел, как он повернулся ко мне, скорее почувствовал его взгляд. Кэйа тогда фыркнул, а когда я чуть скосил на него глаза, спрятал улыбку в коленях.       Тогда он начал разговаривать. С каждым днём всё больше и больше. Я слушал молча и внимательно, не знаю, было ли достаточно этого, но казался Кэйа живее, чем раньше. Я слушал его ерунду, смотря куда угодно, но не на него. Мне казалось это было ненужным, лишним в нашем одностороннем общении. Всё так и оставалось, пока очень резко не поменялось.       В тот день всё было так же, я сидел и курил, Кэйа говорил, поедая конфету. Но что-то было не так. Говорил он не о ерунде. Он говорил про отца, про то, как тот злился, про то, как он хочет, чтобы это закончилось. Тогда я и повернулся к нему. И понял, как было важно смотреть на него с самого первого дня. Смотреть и видеть, как его колечит родной человек, как забинтованы его руки и ноги, как на правом глазу неожиданно появилась повязка и выглядывающий из-под неё шрам, которых точно не было в день знакомства.       После этого разговаривать начал я. Кратко, но искренне. Говорил о его ерунде, о его отце, о конфетах, которые он любил, обо всём, что Кэйа считал нужным. И стал смотреть на него. Осматривать, а чуть позже и лечить его.       Но не учёл, что лечить тело — одно, а лечить душу — другое. Вот только понял я поздно. Понял, тогда, когда он высказал мне своё желание. С такой надеждой и открытостью, что я даже не сумел его отговорить, обругать, да и не имел я права на это. Потому и оставил.       В тот день, спустя столько времени, он сказал мне, что это свершится завтра. И говорил Кэйа с улыбкой, смотря на меня с весельем. Я промолчал и заговорил лишь тогда, когда он вновь начал говорить об очень важной ерунде. А новая пачка сигарет тогда опустела наполовину.       Посмел взглянуть я в его глаза только тогда, когда собирался уходить. И долго смотрел в них. Кажется, Кэйа расценил это по-своему, потому что аккуратно наклонился ко мне и оставил поцелуй на моих губах. После чего лишь грустно улыбнулся.       Уходя, я чувствовал, что оставляю там что-то важное. Но всё равно ушёл.       Сейчас я стою на том же месте, где стоял он. До этого приходя на крышу, чтобы его дождаться. Я верил, что это была его шалость. Но он так и не пришёл, а потому, после стольких раздумий, я решил сам шагнуть ему на встречу.       И, ощущая на языке сладость его любимых конфет, канул в небытие.