Ах, мамочка!..

      Тонечка не сопротивлялась. В голове всё ещё стоял гул аплодисментов концертного зала в Нижнем Новгороде, проносились строчки её неизменной «Мамочки», и снова – аплодисменты, овации, выкрики восторженной публики в её – Тонечкину – честь. Хотя, и не «Тонечкину» вовсе, а в честь Антонины Елизаровой – артистки, поющей на сцене с самим Всеволодом Тумановым. Вот ведь как бывает. Ещё вчера она стояла у него на бэк-вокале, стараясь во всём подражать длинноногой Кэт и в то же время не грохнуться с высоких каблуков, а сегодня… А сегодня все подарки судьбы – сразу, будто бы в День рождения – и сольный выход, и цветы из рук Всеволода Алексеевича, а так же его лучезарные улыбки и такая бесценная похвала во всеуслышание, на глазах у миллионов людей.       «Очаровательно, очаровательно!» – неслось в разгорячённом Тонином сознании.       А потом добавился ресторан и шампанское. Сам Туманов, правда, пил коньяк, да и настроение его подпортилось.       «Голова, наверно, болит после концерта». – Подумала Тоня, смакуя игристое и не сводя взгляда со своего спутника.       Что-то новое сейчас было у неё внутри, незнакомое. Будто бы из Тонечки она медленно превращалась – да, в ту самую Антонину Елизарову, однако уже не артистку, а женщину – горячую, горящую, страстную…       В попытке «полечить» Всеволода Алексеевича от головной боли бальзамом «Звёздочка», Тоня так и не заметила, как оказалась в его объятиях. Это случилось уже здесь, в его номере – как и прежде, состоящего из двух комнат, в одной из которых стояла огромная двуспальная кровать.       Однако пока они были на диване, и он целовал её «по-взрослому», в губы. Тоня целоваться не умела, но что-то будто ей подсказывало, «как надо». От Туманова несло крепким алкоголем, его поцелуи в буквальном смысле были хмельными, горькими, он был настойчив – ещё, ещё, ещё больше нежной Тониной кожи, чуть влажных, пахнущих отельным шампунем светлых волос, её сбивчивого дыхания, её юного тела у него в руках, и даже её тихого «не надо»…       Очаровательно, очаровательно…       – Может быть, не надо?.. – Жарко выдохнула Тоня, едва ощутив руку Туманова у себя под концертным сарафаном.       Они впервые встретились взглядами. Его глаза – синие-синие – смотрели на неё настороженно, с ноткой недовольства.       А что, если завтра он не позовёт на сцену? Даже не заговорит с ней? Даже не посмотрит в её сторону, а потом просто велит возвращаться домой, аннулируя все свои щедрые обещания?       Все эти тревожные мысли вихрем неслись у Тони в голове, пока горячая ладонь Туманова лежала на её бедре, прямо возле трусиков – таких ещё совсем детских, с вишенкой и розовым бантиком.       – Тонечка, расслабься. – Тихо сказал он, и его взгляд, вроде как, потеплел. – Я не сделаю тебе ничего плохого.       – Но мы же будем… – Начала Тоня и тут же сбилась.       Дура. Ещё и захмелевшая с пол бокала шампанского. Все звёзды так делают, среди них не бывает ангелов. Нет, не бывает точно. Ангелы они на экране, в своих интервью, в сладких песнях «про любовь неземную»… Стало быть, не стоит даже и пытаться быть этим ангелом, раз их всё равно не существует.       «Ах, мамочка, на саночках, каталась я не с тем…»       Туманов вновь целовал её. Очень ловко расстегнув молнию на спине (будто бы делал это тысячу раз), стянул с её плеч сарафан вместе с лямками бюстгальтера. Ещё чуть-чуть его усилий, и Тонечкина грудь – пухленькая, как и она сама, беленькая, с маленькими торчащими сосочками – обнажилась, и тоже оказалась во власти Туманова.       Тоня простонала. Всеволод Алексеевич трогал её груди, касался их губами, языком. Она уже позабыла о своём «не надо», и даже когда очень хотелось вновь его сказать, прикусывала себе язык. Стыд мешался с удовольствием, страх – с желанием. Тонечка знала, что будет после – после того, как Туманов наиграется её сиськами и…       Однако вдруг она почувствовала, как он отстранился. Открыла глаза, медленно переводя дыхание. Тяжело сглотнула.       – Всеволод Алексеевич…       – Иди в спальню. – Сухо проговорил он.       Она не поняла, нахмурилась. Инстинктивно прикрыв грудь руками, села на диване и, лишь только раскрыв рот для расспросов, вновь услышала его ровный голос.       – Иди в спальню, Тоня.       Тонечка, решив, всё же, ничего не говорить, послушно встала с дивана и, держа на себе упавший сарафан, пошла в заданном направлении. Лишь краем глаза она увидела, как Туманов вновь плеснул в бокал коньяка и выпил его залпом, будто дешёвую водку.

* * *

      Когда Всеволод Алексеевич, наконец, тоже оказался в спальне (прошло минуты две, не больше), то застал Тоню стоящей возле той самой огромной кровати, в нерешительности лечь на неё, или хотя бы присесть.       Он невольно залюбовался ею. Невысокая девушка, казалось бы, ещё вчера – девочка, играющая в куклы и поющая свою «Мамочку» в баллончик дезодоранта в неказистом кругу близких родственников. Они аплодируют, дарят конфеты… А сейчас – стоит здесь, в его номере, практически обнажённая. Белая, как сметана, кожа с еле заметными веснушками. Растрепавшаяся коса на плече, будто сноп золотой, уже дозревшей, пшеницы. Голубые, как небо, глаза… Он подошёл к Тонечке, через силу улыбнулся. Она тоже улыбнулась – как-то дико, затравлено. Голые плечи пробивала дрожь. Он коснулся их, прохладных и гладких, мягким движением смахнул с Тони сарафан, и она тот час же предстала перед ним в своих трусиках с вишенкой.       Туманов вновь улыбнулся, но уже теплее, ласковей. Негромко хлопнул в ладоши, и в комнате погас свет.       Очаровательно, очаровательно… Ах, мамочка…       С приходом темноты Тонечка немного расслабилась, позволила усадить себя на кровать. Туманов навис над ней своим жарким телом, дохнул в шею коньяком. Тоня больше не хотела целоваться, да он и не настаивал – мягко толкнул её в плечи, и она повалилась на спину. В полумраке светились Тонины белые груди с пятнышками сосков, живот, смешные трусики. Фигура же Туманова представала пред ней тёмным силуэтом, будто демон из страшной книжки, которые Тоня находила у родителей и любила читать украдкой ото всех.       Руки Туманова медленно скользили по её груди, талии, животу, совсем незаметно стащили с неё трусики. Тоня затаила дыхание.       Он настойчиво вклинился своим телом меж её обнажённых бедер, погладил их своими большими горячими ладонями. Движения его были широкими, властными, будто он хотел этими руками забрать себе всю Тоню, присвоить её, украсть.       А Тонечка, пока он предавался прелюдии, ждала главного. Боже, как же это будет? Подружка сказала, что не очень. Она уже занималась этим с одноклассником… Говорила, что обязательно будет кровь.       Туманов наклонился к Тоне, поцеловал в сосок, чуть прикусывая его зубами. Она не понимала, почему он всё ещё одет, лишь только рубашка, которую он не сменил с концерта, распахнута на груди. Быть может, об этом должны была позаботиться она? Раздеть его, как в фильмах, тоже поцеловать в какие-нибудь там места?       Ну, ладно, может быть, в следующий раз… Сейчас-то уже что? Она лежит под ним голая, и он всецело правит балом. Трогает её грудь, живот, очень уверенно спускаясь до самого низа, до островка светлых курчавых волос, которые настоящие артистки, наверно, удаляют, становясь гладенькими и приятными. Но она не успела этого сделать. Или просто не знала, что это нужно делать вообще, под сарафаном-то не видно.       Когда Всеволод Алексеевич, наконец, коснулся её там, меж ног, когда запустил свой палец во влажное лоно, чего ещё не делал никто и никогда, Тоня сжалась. Инстинктивно, сама этого не желая. Ей хотелось быть для него женщиной, Антониной, а была она всего лишь Тонечкой, маленькой девочкой из вокальной студии.       – Расслабься. – Шепнул Туманов и сам развёл её колени шире.       Тоня изо всех сил старалась быть послушной, и хоть чуть-чуть похожей на любовницу Всеволода Туманова: насколько могла широко раздвинула ноги, чуть выгнулась, приподнимая ягодицы, чтобы ему было удобнее, а ей – не так больно.       Туманов налёг на неё ещё теснее и она почувствовала, как прямо ей в промежность тычется его твёрдый член, явно желая войти.       – Расслабься… - Прошептал Всеволод Алексеевич, лаская её там. – Вот так… Хорошо… Умница…       Ещё чуть-чуть стараний, Тониных глубоких вдохов и выдохов (так было сказано в одном журнале), и у него это получилось.       Тоня зажмурилась, крепко сцепила зубы.       – Ай, мамочка… – Простонала она, хватаясь обеими руками за покрывало.       Было больно, будто Тоне рвали зуб. Давно это было, лет семь назад. Доктор в перчатках настойчиво лез ей в рот своими пальцами и пинцетом, ковырялся там, не обращая ни малейшего внимания на текущие у неё по вискам слёзы. А когда всё было закончено, они с мамой пошли в магазин, и заплаканная Тоня выбрала для себя самую большую шоколадку.       Чем же сейчас всё закончится, Тоня не знала. Она терпела боль внизу живота и тумановский член, который буквально жил в ней, двигался, копошился, как тот доктор с пинцетом.       – Тише, Тонечка. – Приговаривал Туманов, пыхтя над ней. – Здесь стены тонкие, всё слышно.       Он больше не трогал её тело а, упершись в кровать обеими руками, совершал ритмичные толчки. И давал сухие указания, стряхнув с себя маску романтика и вновь оказавшись суровым и требовательным начальством – «тише», «расслабься», «не сжимай колени», «не трясись, как курица».       Тоня всё выполняла, как и на сцене. Вскрикнула лишь тогда, когда Туманов уж очень сильно ткнул её своим членом. Вместе с тем по телу Тони пронеслась дрожь, ноги затряслись. Всеволод Алексеевич тоже часто задышал, крепко держа Тоню за ягодицы, практически в них вцепившись.       – Ай… да… да…       Боль каким-то поразительным образом мешалась с удовольствием, в порыве новых ощущений Тоня сама себя схватила за груди и протяжно простонала. Туманов поторопился зажать ей рот ладонью, снова приказывая быть тише, однако она всё равно стонала, и по вискам её снова текли слёзы – как тогда, в теперь уже таком далёком детстве.       Когда эта яркая волна прошла, её тело обмякло, будто бы сдулось. Туманов тоже выдохнул, убрал руку с её лица. Она видела, как он отходит от неё, как теряется во мраке спальни.       Тоня хотела позвать его, однако промолчала. Сдёрнув с кровати покрывало, кое-как в него замоталась, затаилась в темноте.       Всеволод Алексеевич вернулся минут через пять или десять, сразу же зажёг свет, окинул жмурящуюся Тоню таким взглядом, словно видел здесь впервые.       – Выпить хочешь? – Спросил он с прохладцей.       Тоня отрицательно замотала головой. Когда её глаза, наконец, привыкли к свету, она поняла, куда ходил Всеволод Алексеевич – в душ. От него веяло свежестью геля, волосы были взлохмачены, на голой груди и плечах поблёскивали капли воды, а вокруг бёдер было намотано белое отельное полотенце.       Больше ничего не говоря, Туманов прошёлся по комнате и, обогнув кровать, оказался возле окна. Закурил. Потом, будто бы опомнившись, оглянулся на Тоню.       – Мне ещё поспать надо. – Сказал он с ноткой мольбы. – Не хочу, чтобы наутро нас кто-то увидел вдвоём.       Вот так. Тоня, повинуюсь хорошо завуалированному приказу, молча слезла с кровати и, удерживая на себе тяжёлое покрывало, поплелась в сторону выхода.       Может быть, стоило тоже принять душ?.. Хотя бы одеться?.. Однако все эти вопросы в её голове так и остались вопросами. Без ответов… Подхватив в пола свой сарафан, Тоня в последний раз глянула на курящего у окна Туманова, и ушла.