В электричке

В вагоне было невероятно тесно, душно и громко. В целях безопасности, как объяснял перед поездкой хрипящий на каждом гласном звуке Айзава, они ехали на электричке, а не на выделенном специально транспорте, как обычно. Со стороны их толпа могла показаться простой студенческой экскурсией, не более того, и руководству так было спокойнее; ребята разбрелись по вагону, стараясь не отходить друг от друга далеко, и скучковались под давлением остальной толпы. – Я сейчас лопну, – пропищала откуда-то слева Урарака. Мидория сочувственно повернул голову в её сторону, но это всё, что он мог сделать: его самого прижало к поручню так, что смялась сумка, которую он держал в руке. Второй он пытался цепляться за ускользающий от пота гладкий поручень. – Никакой техники безопасности, – возмущённо бормотал Иида, запрокинув голову назад; очки угрожали сползти с носа, а от духоты линзы запотели, и он был крайне рассержен. – Держитесь поближе к центру... Легко ему говорить, подумал Мидория! Иида высокий и крепкий, в случае чего, может распихать людей вокруг себя плечами, а вот их с Ураракой подхватило людским водоворотом тут же, едва стоило влезть в вагон. Цую грустно квакала где-то в передней части вагона, и к ней уже пробивался Денки с очевидным намерением помочь. – Кошмар какой-то, – вздохнул Мидория, поудобнее хватаясь за поручень. Друзья были совсем близко, и это немного ослабляло напряжение в мускулах, но справа от него высокий парень примерно их возраста едва ли не изо всех сил притеснял Изуку, и тот всеми правдами и неправдами пытался отвернуться. Такой контакт очень смущал, а они тёрлись и плечами, и локтями, и даже немного щиколотками; даже кроссовкам развернуться особо было негде. В очередной раз пытаясь развернуться и съёжиться, занимая как можно меньше места, Мидория заметил совсем рядом знакомые красно-белые волосы. Он хотел было уже окликнуть Тодороки, но вагон резко качнуло, и его пальцы окончательно разжались, а в животе болезненно ухнуло, когда ноги потеряли всякую опору. За считанные мгновения все пассажиры поменяли положение, в вагоне образовалась нервная суматоха; каждый пытался встать (или полулечь на окно) поустойчивее, кто-то, не в силах сдержаться, раздражённо пихался локтями, провоцируя мелкие стычки; Мидория, перевернувшись с зажмуренными от испуга глазами, услышал, как взвыл Иида, угодивший в самую плотную середину вагона. Теперь Изуку прижимало к окну лицом, и он неосознанно посмотрел, как мимо пролетает сияющая сиреневым в отблеске фонаря станция. Кто-то схватил его, прижимаясь сзади, и Мидория резко обернулся через плечо, услышав знакомый голос. – Вот дерьмо, – прошипел Бакуго, упираясь одной рукой в стену вагона справа от Мидории. Тот жмущийся парень исчез, и, хотя давления меньше не стало, Изуку вздохнул с облегчением. – Каччан! – Не вертись, Деку, – огрызнулся Бакуго, и Мидория послушно умолк, снова отвернувшись к стеклу. Собственное горячее дыхание мазнуло на него пятнышко пара. Удивительно, как в такой давке и выматывающем положении Бакуго ещё не спалил весь вагон. Хотя, наверное, ему стоит больших усилий сейчас себя контролировать... Теперь его зажимал хотя бы человек знакомый, и Мидория нервно хихикнул себе под нос, чувствуя, как заливается румянцем. Менее неловкой ситуация от этого не стала, наоборот – он чувствовал спиной грудь Бакуго, буквально втискивающего его в окно, и его зажало всем сразу – и плечи, и ноги, и даже задница, – всё соприкасалось вплотную, без малейшего свободного пространства, и Мидория неловко заёрзал. Не то чтобы он не был к Бакуго так близко – на спаррингах они всё время практиковали захваты и всё прочее, но сейчас ситуация была какой-то... Другой. Он чувствовал горячее дыхание Бакуго в волосах, а от его тела исходил такой жар, что в вагоне вмиг стало ещё более душно, чем до этого. Сейчас Мидория не чувствовал никого другого из пассажиров – к нему прикасался только Бакуго. Близко. От осознания этого спина Изуку взорвалась мелкими мурашками, и он снова заёрзал, пытаясь вжаться сильнее в стекло. Он мог в деталях рассмотреть спасительный тротуар за окном, чернеющий иногда полупустыми станциями, но в то же время он был так далеко... Бакуго чуть сдвинулся, пытаясь поменять положение, но вместо этого просто прошёлся грудью по лопаткам замершего Мидории, и тот зажмурился. В низу живота предательски потеплело. Он чувствовал подкаченные мышцы Кацуки даже через два слоя их одежды, и жар чужого тела разлился по его лицу ярким румянцем; вагон тихонько шумел, двигаясь дальше, но люди не выходили, казалось, наоборот – втискиваются из последних сил. Мидория судорожно вздохнул, пытаясь слиться с окном. Ему очень хотелось податься назад. Бакуго стоял за его спиной. Здесь. Вплотную. Совсем близко, так, что ни миллиметра свободного не оставалось. Его подбородок всё время касался макушки, и Изуку незаметно всхлипнул, чувствуя, как в груди колотится ещё сильнее, чем удары колёс по рельсам; в него вжимался Каччан, высокий, сильный, крепкий, мускулистый, горячий до невозможности, такой, что на горле словно хватка руки не давала сделать ни малейшего вдоха. Он почти панически сдвинул вместе колени, из последних сил борясь с тянущим в паху возбуждением. Мидория был очень, очень умным юношей – неспроста он так продвинулся в геройстве, постоянно совершенствуясь. Но одновременно с этим его наивность зачастую мешала видеть вещи, для других кажущиеся очевидными. Например, кое-что для всех их друзей и одноклассников, если не для всей академии. Бакуго прилагал всевозможные усилия, чтобы держать бёдра как можно дальше от Мидории, насколько допускал чёртов битком набитый вагон. Весь этот день с самого начала не задался. Такого испытания для выдержки далеко не железного терпения Бакуго давно не представлялось, а здесь всё сбежалось, как по команде: неожиданная "развлекательная" поездка для учеников, необходимость тащиться на общественном транспорте с гражданскими, который, к тому же, наглухо запер их здесь, как сардины в банке. Душно, неудобно, шумно, пыльно, и с каждой минутой терпение Бакуго превращалось не из самой крепкой нити в призрачную паутинку. Он уже забыл, скольких людей отпихнул от себя за жалких десять минут от начала поездки. Ладони, державшие поручни, потели от жаркого воздуха, сгущённого толпой, и Бакуго изо всех сил стискивал зубы, контролируя причуду, чтобы не поднять ненавистный вагон на воздух. В висках болезненно тянуло, а зубы скрипели громче возмущений Очкарика, застрявшего где-то в середине, и злорадство сейчас было единственной отрадой Бакуго. До того времени, когда вагон тряхнуло, и он оказался совсем рядом с прекрасно знакомой изумрудной головушкой. Он попытался как можно незаметнее пробиться к нему, высекая искры из ладоней, а потом грёбанная толпа зажала его окончательно, и Бакуго застрял здесь с Мидорией, испуганным зайчишкой обернувшимся через плечо. Эта ситуация оказалась наилучшим исходом из такой дерьмовой ситуации, и гнев Бакуго поутих, будто горючее наконец начало иссякать. По крайней мере, сейчас он мог быть полностью уверен, что никто не пытается облапать Изуку в таком вагоне. А сейчас их прижало друг к другу без малейшей возможности отодвинуться, и Бакуго запрокинул голову, уставившись в пыльный потолок. Весь его самоконтроль успел источиться, брать было неоткуда, а стена под пылающей ладонью угрожала обуглиться. Помимо этой проблемы, конечно, существовала ещё одна, с которой Бакуго наловчился справляться после тренировок, спаррингов и походов в бассейн всем классом. Сейчас отступать было некуда. В прямом смысле слова, и покрасневший от немыслимого напряжения Бакуго вжимался пахом в задницу Мидории. Деку пыхтел, пытался вывернуться, и всё это только подливало масла в горящий до облаков костёр. Бакуго зажмурился, понимая, что нервы натянуты до самого предела и вот-вот лопнут; Деку был практически под ним, маленький, сильный, гибкий, мягкий, тёплый, и обжигающие нити в паху и бёдрах тёрлись друг о друга, высекая искры, как у его причуды. От них алыми пятнами шло в глазах, и Бакуго уставился на мягкие кудряшки прямо перед глазами. От них пахло чем-то свежим, так притягательно, что Бакуго не удержался и провёл по ним кончиком носа, делая глубокий вдох. Обычно это успокаивало нервы, но не в этом случае. От близости с Деку голову вскружило и завертело до вспышек под веками. Прикосновение, даже настолько лёгкое, по сравнению с притиснутым телом, заставило Деку сильно вздрогнуть. – Каччан? Он не размыкал сжатых зубов, чтобы ответить. Только упёрся посильнее обеими ладонями в стену перед собой, буквально утопая в Деку, в его тяжёлом дыхании, в цветочном запахе тонкой кожи, в том, насколько близко сейчас он был. Он мог чувствовать его тело через одежду, и это было гораздо интимнее, чем на тренировках; сейчас Деку ёрзал под ним не с отчаянной силой, а неловко, невольно проезжаясь задницей по бёдрам, и Бакуго в изнеможении зашипел. Мидория смотрел в окно широко распахнутыми глазами и думал, что сейчас просто расползётся по швам. Будто ураганный ветер сжимал мышцы; он чувствовал тяжёлое дыхание в волосах, большое сильное тело за спиной, и от этого в коленках оседала горячая вата. От Каччана сейчас исходил тот же жар, опалявший Мидорию во время их спаррингов, но сейчас ему не хотелось противостоять, соревноваться, победить эту мощь: ноги сладко немели каждое мгновение, пока он чувствовал его напряжённое тело, и азарт схватки сменился сейчас приятным, ноющим предвкушением. Изуку прикрыл глаза, закусив нижнюю губу; хотелось податься навстречу, вжаться сильнее, почувствовать руки на себе, на талии, на груди, на животе, раствориться в горячих объятиях, таких крепких, что наверняка хрустнут кости. Он позволял себе мечтать об этом каждый раз перед сном, отчаянно пунцовея в темноте и под закрытыми веками представляя красивое хмурое лицо Каччана, но сейчас всё было по-настоящему. Тело позади было горячим и тяжёлым, как печка, сбившаяся мокрая футболка почти обжигала, а вокруг толпилась куча людей, но они с Каччаном словно остались наедине, и Мидория зажмурился от стыда, понимая, что возбудился окончательно. Он мог почти физически почувствовать, как Каччан ведёт большой ладонью по его спине, талии, переходит на грудь и пальцами сдавливает шею, и от этого в глазах едва не потемнело от стыда и нестерпимого удовольствия. К своему собственному ужасу Изуку понял, что член в джинсах напрягся, немного натягивая плотную ткань. И едва не ахнул во весь голос, когда почувствовал сзади такую же недвусмысленно твёрдую выпуклость. По приглушённому рычанию Бакуго было понятно, что спрашивать о телефоне в кармане штанов было очень и очень глупо. От одного звука хриплого и тихого сейчас голоса Мидория еле слышно проскулил, вздёрнув плечи до самых ушей, и вспыхнул румянцем до того сильным, что кожа загорелась. – Каччан! – Заткнись, – огрызнулся Бакуго. – Сдохни. Самоконтроль его всё же подвёл, оставив без малейшей защиты в самую тяжёлую минуту. Член потяжелел так, что Деку, конечно, не мог его не почувствовать; извиняться Бакуго не собирался. Да и как бы сейчас это выглядело? "Извини, но у меня, вообще-то, давненько на тебя встаёт, так что я тут не при делах"?! Задница Деку сейчас оказалась настолько близко, насколько это вообще было возможно, и от нежной кожи его отделяла только жалкая тонкая одежда (чёртово жаркое лето), и Бакуго физически не мог отодвинуться. В паху каменно затвердело, и он просто продолжал вжиматься в тесном вагоне в округлую мягкую задницу перед собой, настолько сочную, что он едва не до крови прокусил губу; казалось, сейчас Бакуго достаточно податься ещё ниже и зажать в зубах кожу тонкой шеи Деку, чтобы позорно спустить в штаны. От мысли о том, какие сладкие звуки издавал бы этот маленький засранец, в голове помутилось. – Стой смирно, – рыкнул Бакуго. Нет, не извинение, конечно, но по интонации понять должен. Двигатель проскрипел так, что перекрыл собой шум злющей толпы в духоте вагона; когда и Бакуго, и Мидория, крепко зажмурившись, приготовились пережить самый большой позор в своей жизни, откуда-то из начала вагона раздался крик: – Наша станция, выходим! Двери раздвинулись, и люди наконец начали выталкиваться. Жизнь, как ни странно, продолжалась – Иида наконец смог вдохнуть, едва не посинев за время поездки, Каминари подтолкнул к выходу Цую в полуобморочном состоянии, а люди позади Бакуго тоже начали расступаться. Мидория нервно сглотнул пересохшим горлом, чувствуя, как желанная тяжесть позади наконец отодвинулась, и холодный сквозняк издевательски обжёг его пылающую кожу. – Пошли, – грубо выдавил Бакуго, и Мидория наконец нашёл в себе силы поднять глаза. Лицо Каччана было красным, как помидор, и он смотрел на него злыми глазами-щёлочками, скалясь и тяжело дыша; Мидория знал, что будет вспоминать это ещё очень долго, прежде чем уснуть, и закусил уже заалевшую губу. Слова растерялись, выпрыгнули в окно ещё где-то на первой станции, но приобретённая смелость не собиралась сдавать позиции. Бакуго едва не прикусил язык, глядя на закушенную губу. Раскрасневшийся, смущённый, с блестящими глазами, чёртов Деку выглядел, как грёбанная иллюстрация его порнушных мечт, и он сам забыл, что все уже выходят из этого идиотского вагона, что он сам предложил это Деку только что. Окружавшие их люди снова пропали, и остался только маленький герой с огромными глазами. Проходя мимо замершего Бакуго, Мидория легонько коснулся его груди. И прибавил шаг, удерживая рюкзак перед собой так, чтобы дать себе время успокоиться окончательно. Он не знал, что творил, но знал, что на губах светится вполне себе счастливая улыбка, а щекам по-прежнему огненно горячо. Бакуго посмотрел ему вслед. И понял, что по возвращении в академию Деку уже никуда от него не денется.