Эксперимент

Эи провела пальцем вдоль линии роста волос, от виска скользнула к скуле, от скулы — к тонкому носу и вверх. Остановилась между бровей, легонько толкнула в лоб, прищурилась, рассматривая куклу. Лицо получилось красивым, нежным, почти детским, но уже обретшим первые острые черты. — Не дышит, — досадно шепнула Эи. Сердце Бога едва не превратило куклу в пыль, но Эи вовремя вернула его на место. Кукла, дрогнув всего единожды, стояла неподвижно, опустив руки вдоль тела, плотно сомкнув веки. Крохи божественного, крохи человеческого, крохи вообще неживого: равнодушие, спокойствие, жестокость, не сумевшая поселиться в отсутствующем сердце. Мико выплыла из-за спины, мотнула хвостом. — Что тут у вас? Эи не обернулась, пожала плечами. — Ничего нового. — Отрезала, как недавно резала шелковые ленты, чтобы выложить узор на одежде мертвой куклы. — Он не дышит, сердце не вмещается, но создать его, в общем-то, оказалось возможным. — Да-а? — протянула Мико. — Какой удивительный эксперимент. «Эксперимент», — подумала Эи. Перекатила слово на языке, закусила губу, посмотрела на куклу снова. «Эксперимент» — не дающее право на жизнь название, статус, равный «мертв», обреченное на провал предприятие, нужное только для того, чтобы следующее не провалилось. За ребрами кольнула досада, смешанная с человеческим — не божественным, но человеческим — состраданием. Эи погладила куклу по волосам, заправила прядь за ухо. — Он красивый, — улыбнулась Мико, заходя кукле за спину. — И похож на тебя. Только косу бы заплести. — Заплетай, — сорвалось раньше, чем Эи успела подумать. А Мико подумала. Посмотрела на Эи тем взглядом, каким смотрят на обреченных, еще не знающих своей участи: смесь сочувствия и легкой насмешки. Но ее пальцы остались спокойными, и, спустя пару секунд и несколько ловких движений, вдоль хребта куклы потянулась длинная коса. Мико спросила, рассматривая наполовину детское лицо: — Что ты будешь с ним делать? — А как ты думаешь? — Ну… — протянула. — По-хорошему, нужно уничтожить. В ее словах явственно слышалось сомнение, подкрепленное тяжелым и громким «но». Эи насторожилась. — А по-плохому? Мико хихикнула, ее хвост, обняв неподвижно стоящего юношу, скользнул к его лицу, остановился у носа. — Смотри. Эи посмотрела. И сердце — равнодушное сердце, забывшее, что значит тепло, — обдало жаром. Розовая шерсть едва заметно шевелилась, подрагивала, щекоча холодную кожу. — Дышит… — хрипло сказала Эи. Зерна силы вынутого Сердца Бога проросли, заставили дышать, заставили думать, почти окрепли в хрупком теле. Кукла открыла глаза. Синие, как небо перед грозой, в окантовке черных ресниц. Эи бы их подвела. Чем-нибудь красивым, разумеется, чтобы на белом лице горели еще ярче. Киноварь, кармин, лесная земляника… Убить его рука не поднялась — только погладить по щеке, поймать теплое дыхание кончиками пальцев, заправить за ухо снова выбившуюся прядь. — Кошмар… — шепнула Эи. — И что с ним делать? Мико махнула хвостом, рукой, ответила: — Имя дать — для начала. — У меня туго с именами. — А у меня — нет. Эи зажмурилась, кукла робко накрыла ее ладонь своей, прижала сильнее к щеке. — Ну давай, придумывай, — сказала. — Только быстрее. Мико засмеялась, обнимая куклу. Все же это — и ее творение в том числе. Без Мико не было бы души, осколков заклинания, не желающего собираться, сухожилий, сплетенных из нитей небесного серебра, и суставов, соединяющих нечеловечески крепкие кости. И ей — так же, как и не признающей своей слабости Эи, — больно убивать куклу. — Кисекимару [1], — она отстранилась от юноши, надела ему на голову принесенную шляпу. Эи хмыкнула, убирая руку. — Слабовато. — Зато отражает суть. — Мико обижено сложила на груди руки, отвернулась, готовая наигранно клянчить извинения, но Эи ее прервала раньше: — Ты права. Ему подходит. — Молчание. Тяжелый выдох, хрупкое время, капля забытой нежности, поселившаяся в сердце. Эи очень хотелось, чтобы эта нежность передалась кукле. Мико спросила: — Что дальше? Кукла, склонив к плечу голову, улыбнулась, и Эи взяла копье. Поднесла к шее, где уже билась пульсом вена. Убить — просто, но не когда ты создательница. Кукла насторожилась, но отойти не посмела. Стерлась с лица улыбка. Во взгляде появилось то, что могло бы быть страхом, если бы проросло и окрепло, приобретя человеческий блеск. Мико молчала, и это ее молчание — непростительное, тяжелое, густое и горькое, как смола, — причиняло почти такую же боль, как тень улыбки и полное непонимание на кукольном лице. Копье упало на каменные плиты, жалобно звякнуло острие. — Не могу… В глазах куклы — россыпь надежды и первые блики любви. Нежность, передавшаяся от Эи, облегчение, которое подарила Мико. Эи, облизав пересохшие губы, сказала: — Тогда пусть спит. И кукла уснула под темной вуалью шляпы.