He & She

      Она целуется так, словно бы хочет сожрать: обглодать до последнего хрящика, впиться острыми акульими зубами в кровоточащие жилы, растягивая их, как жвачку, наматывая на тонкий пальчик. Жмётся тесно и горячо, дышит прямо в ложбинку костлявого плеча, в то время как у Джерома руки уже дёргаются от нетерпения. Но он продолжает послушно сидеть на этой чёртовой пожелтевшей крышке унитаза.       И смотреть.       Вакуум в ушах прорезает скрежет соприкасающихся молний на их ботинках — обхватив своими лодыжками его, она покачивает бёдрами вперёд-назад. Трется. Пах к паху. Чёрная кожаная юбка задралась почти до груди, оголив нежную кожу живота с едва проглядывающимся белым пушком на ней.       Валеска чувствует подкатывающую к телу свинцовую тяжесть, сжимает и без того тонкие сухие губы. Он много раз заставал свою мать трахающейся с какими-то вонючими ублюдками. Она визжала и извивалась, как свинья на крюке, а ещё очень любила, когда её за волосы таскают и берут сзади. Уж слишком часто Джером оказывался в трейлере не вовремя, однако к шестнадцати годам всё же научился ретироваться незаметно.       Фаби Флем старше его на год. Или на два?.. Он видел, как та курит под окнами кабинета директора, прогуливает уроки, пролезая через дыру в заборе у старого стадиона… Одевается весьма странно и даже вызывающе (гибкие пальцы ныряют под рваные сетчатые колготки, щипают до иссиня-лиловых синяков ягодицы; девушка морщится в поцелуй и ногтями царапает шею у загривка.) Джерому не нравятся такие девушки — они до тошноты похожи на его мать. Наверняка будет так же противно кричать, когда он начнет долбиться в неё. О, он начнёт! Так сожмёт мерзкие чёрные патлы, что у той искры из глаз повылетают!       Валеска ненавидит эту школу. Ненавидит брата, из-за которого он здесь торчит вот уже два месяца. Зачем ему, сыну цирковой проститутки, строить из себя «невесть что»? Все шестнадцать лет и без того обходились…       Юноша скалится; думается ему, братишка быстро наиграется. Такие, как они, не могут вдруг осесть и жить, как все. По своей натуре они — чужаки, кочевники и мятежники; сам Джером бы не смог, хоть цирк и был для него по-прежнему сродни темнице. Это пресно, неувлекательно, банально и посредственно! А что дальше? Образование-семья-ипотека-дети? Смерть в старом кресле-качалке с душком нафталина? (А ведь куда фееричнее умереть в аквариуме с пираньями или упасть из-под купала без страховки, превратившись в безвольную, размозжённую по арене груду мышц, костей и сухожилий!) Занятная формула. Люди, которые обрекают себя на жизнь в оковах стабильности и скуки — вот кто настоящие психопаты!       Флеминг кусает его за ушком, как бы в отместку за грубые щипки, а Джером ощущает, как заношенные джинсы, — (старые джинсы Джеремайи; эта сука купила ему новые, а он, Джером, донашивает, как оборванец, ничтожество, «какого чёрта слоняешься без дела, выродок?!») — сдавливают набухший от возбуждения член. Девушка зарывается пальцами в рыжие вихри; кольца и многочисленные серебристые браслеты путаются в жестких медных волосах, парень шипит и впивается Фабиане в шею так, что, кажется, намерен оттяпать кусок живой плоти. Чувствует: сердцебиение, стоны, вибрацией отдающиеся по внутренностям, мокрое от естественной смазки белье. Ему не терпится сделать ей больно. Почему-то эта мысль заезженной виниловой пластинкой крутится в черепушке, и именно она так чертовки заводит.       Девушка суетливо перебирает пуговицы на его клетчатой рубашке. Глаза у неё необычные. Пожалуй, единственное отличие от Лайлы — подведённые небрежно чёрным карандашом, со слипшимися от туши густыми ресницами, янтарно-карие глаза. Как у хищной птицы, что смотрит исподтишка. (Нападет? Выклюет глазные яблоки?) Расстегивает медленно, не отрываясь от его зелёных, с опущенными вниз уголками и покрасневших от косяка, выкуренного в кабинке школьного туалета. Веко вспухло латунной желтизной. Били. Опять били, но кто? Мать, очередной её ухажер или гадкий Уоллис Уолш, старшеклассник, на чьём шкафчике Фаби Флем всегда оставляет оскорбительные послания, вычерченные окурком сигареты? Она постоянно шутит, что Уолш — просто латентный, вот и прицепился к Джерому. Валеска не смеётся, — никогда не смеётся, — а лишь бросает в сторону Флеминг красноречивый взгляд исподлобья: угрожающий, такой, от которого поджилки затряслись бы у любого, но только не у неё. Её он лишь будоражил.       Холодные ладони исследуют каждую веснушку на юношеской груди, спускаясь всё ниже и ниже. Немного выпирающие рёбра, жилистые руки, рыжеватые волоски, слегка вьющиеся и неопрятные. И всё в веснушках — рябит перед глазами! Она прижимается такими же ледяными губами к выемке ключицы, целует и покусывает торс, постепенно оседая на кафельный пол, прямиком между его ног.       … И вдруг ей вспоминается, как двадцатилетняя кузина Кэйтлин пришла пьяная домой на свой день рождения. Тетя на неё накричала, потягала за крашенные розовые волосы, а затем пинком под зад затолкала в чулан. «Трезветь». Фабиане тогда, кажется, было двенадцать. В одном носке, в перепачканной в траве футболке, она глядела, как сестра плачет в сумраке чулана. Лицо её выглядело скверно, хотя раньше Кэйтлин никогда не позволяла себе выйти из дома без макияжа или с растрепанной прической. Мать её не заперла, а она просто не выходила весь вечер. Тихо всхлипывала, прижимая багровые коленки близко-близко друг к другу. И тогда-то Флеминг всё поняла. Кэйтлин не была пьяна — Кэйтлин была сломана. Как та самая кукла Барби из её детства, которую Фаби кидала в барабан стиральной машины и со скуки выбрасывала из окна. В общем, делала с ней всё, что только вздумается, потому что та была не живая.       Но Кэйтлин была. И вот в чём разница.       Девушка останавливается, сжимая до белизны пальцы на ширинке джинсов. Джером тянет за бархатную резинку, и волосы Флеминг волнами спадают на плечи. Зарывается в них глубже, наматывая на кулак. Однако Фабиана не торопится продолжать — раз за разом перед ней предстает картина: её кузина плачет в чулане и по её подрагивающим бёдрам стекает кровавые дорожки, оставляя тёмные разводы на ситцевом платье в горошек.       Валеска кривится в отвращении. Что не так? Что с лицом, милая Фаби? Это ведь ты за ним хвостом таскалась, это ведь ты накинулась на него со страстными поцелуями в этой самой кабинке! Это ты так рьяно жаждала заполучить внимание рыжего изгоя… Наверняка под всем этим стояло что-то подлое и лицемерное. Желание унизить, поиздеваться, получить выигрыш в какой-нибудь сделке или пари… Что же теперь ты мнешься?       Парень хватает её за грудки, заставляя встать на негнущиеся ножки-спички. Тощие, кривые; тяжелые чёрные ботинки кажутся единственным, что удерживает Флеминг на земле, так бы точно взмыла в воздух, как тополиный пух. У него, кстати, на него аллергия.       Джером избавляется от кожаной косухи, отбрасывая её куда-то в соседнюю кабинку, и чуть ли не разрывает ворот такой же чёрной рубашки; стягивает липкую от его собственного разгоряченного пота юбку, рвет колготки… Фаби Флем не издаёт ни звука. И почему-то плачет. Джером слизывает соль с её ресниц и щек, очерчивает тёплым языком плечи и шею. В штанах становится невыносимо тесно.       — Что же ты молчишь, (шлюха!)? — слова теряются в гортанном рыке, — ты ведь сама этого хотела!       Его губы обхватывают розовато-коричневый сосок и втягивают в себя вместе с воздухом. Зубы больно царапают чувствительную кожу; в какой-то момент Валеске начинает надоедать эта каменная маска, застывшая на лице Флеминг, и он вгрызается в её грудь так сильно, что девушка вскрикивает и, упираясь кулачками в его плечи, пытается отпрянуть. Туманная пелена спадает и теперь во взгляде Фаби Флем плещется эмоция, не похожая на всё, что он видел ранее — страх. Такой питательный и вожделенный, низменный и естественный.       Фаби Флем смотрит на свою покрытую кровоподтеками от яростных укусов грудь, на оголённый живот и влажную ткань белых трусиков. И руки Джерома, словно в замедленной съемке оглаживающие её талию. Они спускаются ниже, ногтями поддевают бельё… Фаби Флем не решается проследить за его действиями дальше — она жмурится, и грязные кляксы проступают вспышками перед сомкнутыми веками.       Джером упивается её страхом: тем, как тело её сжимается, как сердце учащенно бьется под ребрами, как… как она пахнет, — (боги, как она пахнет!) — чем-то душистым, отдалённо напоминающим цитрус. Волосы… шампунь или, возможно, духи.       От матери пахло чем-то похожим. И это ощущение, словно бы именно она сейчас стоит перед ним, отдавало чем-то аморальным, неправильным. В своих фантазиях он мечтал, что мать рухнет перед ним на колени и будет просить прощения, пока её ноги до мяса не сотрутся. Разобьет себе лоб, приговаривая: «Я была не права, я была не права, я была не права!» Фаби Флем, и правда, похожа на Лайлу Валеску. Из его фантазий. Но и одновременно ту самую, которую он видит каждый день в трейлере по утрам: в шелковом китайском халате (вульгарщина!) на нагое тело, раскладывающую колоду карт на столе. Рядом покоится чашка остывшего кофе с отметиной от ярко-красной помады. Она кажется приятной, даже очень красивой женщиной… пока не увидит его, в драных брюках и сапогах, испачканных в конском навозе, и с лопатой в трясущихся, пыльных ладонях. Тогда Лайла хмурится, и Джером уже знает, что последует дальше…       Лопату он принес в тот день вполне умышленно, но что-то вновь одёрнуло его раскроить матери башку.       Фаби Флем — оторва. Грубая, эгоистичная, лживая, — стала бы нормальная девчонка яшкаться с рыжим клоуном-фриком, не ища в этом своей личной выгоды? — и абсолютно точная копия его потаскухи-матери.       Фабиане Флеминг было десять, когда её собственной мамы не стало. А отец громко хлопнул дверью, лишь узнав о том, что у него будет ребёнок. Вот так просто выбросил их в утиль, как хлам или ржавый велосипед со сломанной цепью и спицами. У Фаби такой был (фиолетовый — «твой любимый цвет, моя крошка Фаби Флем!..») и сломался он, — до боли символично, — после смерти мамы. Однако девочка не смогла с ним расстаться, привезла в новый дом и спрятала на заднем дворе (тетя наверняка бы выбросила), и, наверное, в этом и заключалась её главная проблема: Флеминг не могла перестать оборачивать на прошлое. На отца, бросившего её и притворяющегося, будто бы Фабианы Флеминг, как личности, и вовсе не существует; на маму, что всегда зашивалась на трёх работах и тихо плакала по ночам, думая, что дочь не слышит… Много вещей остались на задворках памяти, но сквозняки забирались под куртку, под рёбра, обдавая холодом пульсирующую сердечную мякоть.       Фабиана Флеминг — оторва. Тушит бычки сигарет о железные дверцы шкафчиков, носит сплошь чёрное и «едва ли с такими оценками поступит хоть в один приличный колледж»! Одноклассники, семья, учителя… Кажется, в мире просто не существует того, что не вызывало бы у Флеминг отвращения. Однако и у таких стерв («ты ведь не такая, крошка Фаби Флем!») есть свои слабости. Прыщавые рыжие фрики, например.       Джером ей нравился. Нравится ли сейчас? И то ли это чувство, в котором она ищет укрытие от мира враждебного?       И не находит.       Теперь он сам её целует. И Флеминг поддаётся: закрывает глаза и мягко, несвойственно себе, отвечает, хотя внутри все клокочет, как если бы среди лесной тишины вдруг из кроны взметнулась бы стая птиц. Как перед выстрелом, перед пожаром.       Валеска — и есть пожар. Не языки пламени костра, не свеча, тлеющая в растопленном желтом воске. Пожар — всепоглощающий и смертоносный, который вспыхивает мгновенно и от которого не остаётся ни клочка живой земли. А она не заметила такой очевидной детали. В нервных движениях и прытком взгляде; в жестокой усмешке на рябоватом лице, что мелькает временами, словно наваждение. В мелочах. «Дьявол — в мелочах».       Он — психопат.       Да и она, наверное, тоже.