Вечернее такси

-Да ладно блять, ты чё сам это всё вдул? — срывает с себя курточку, — Ты это блять серьёзно, Тед. -Он нихрена не видит. что ты делаешь олух! -Блять! Да завались, тебе нехуй делать? Иди лучше принеси воды что ли. — пытается аккуратно не обронить пьяного на себя. -Тебе ливень не угодил, болван? Мы в лесу, если тебе разум помутнел? — нервно поправляет молнию на штанах.

-Да где твою мать угодно, меня не волнует, принеси хоть какую то дрянь, чтоб его привести в себя, я не буду за ним мыть засраный салон! Дождь пошел сильнее, но сумел смыть протравленную кучу дерьма, что пару часов назад еще была нормальной едой… *** Вам знакомо такое чувство как внушения себе правильности бредовых содержаний? Наверное, это самое ранимое осознание, которое вы когда либо замечали. Пусть даже кто-то вам навязывал это, с других уст это было проще услышать, чем понять самому. Делая приблизительно поступки совместные с решением своего сердца, понемногу очередные выводы будет составлять ваш неугомонно насыщенный эмоциями мозг, или же перезагруженная планка нервных проводов, которая управляет всем, что может поддаться физическим убыткам. Буквально через пару мгновений к вам стучиться уже так узнаваемая надежда, которая так мучительно проявляет головную боль. Не так-то просто смириться с давлением окружающих тебя близких людей, и забывать не надо о времени, как никак чувства-выгорающая штука. Впрочем, смешно загадывать одно и то же желания каждый раз, когда видишь любимого человека, зная, что оно никогда не сбудется. Тем не менее, после идёт период раздумья жаркого сюжета, который стоял к сожалению не наяву, а в мечтах, где и вопреки остался… где то там, возможно, в кошмарах. Раздумья влекут совесть, а затем возникает вопрос, много вопросов… Они со скоростью света ведут в дальнейшие тупики сознание, последствием этого являться может состаяния долгой губительной обиды, а может и ненависти. Конечно же она пройдет, время лечит. Только вот я уже не был уверен, что именно раны. Разве что физические, ну и память. Память понемногу то ли испаряеться, то ли где-то в снах теряеться.А еще, большое изменения возникло в самом взгляде на мир. Сколько помню себя. Да я был ангелочком, мерцающим возле своих ребят с класса, которые постоянно хохотали с моего стиля одежды. Да, я любил необычность, я любил выделяться, любил, чтоб мои сверстники на меня пялились прикрываясь слухами и бесконечными шушуканьями обо мне. Я любил не только это, также я любил радоваться за других больше себя. Я в этом находил что-то вроде взбудораживание. Улыбка моего лучшего друга, Майка, делала мое сердце полным гордых ожиданий о его светлом будущем. Я видел в нем не только какого-то там отличника с физ-мата, я представлял перед собой ответственного, беззаботно улыбающегося преподавателя, который как ни как любил детей. Он просто их обожал. «Они для меня лучшая аудитория» — все тараторил он. Меня утешала его уверенность.Думаете это случайно? Совсем нет, наш Майк был что не пятым в поколении человеком схватившемся за эту бешеную, как по мне, идею. Я не часто бывал у него дома, подчеркивая, что наши связи сейчас ослабли до уровня» Где-то проживает в южной Америке», но у него дома, как кабинет под названием «учительская». Все что и мог слышать болтовню о учебе. Это и так напрягало те воспоминания и утверждения родителей о моих оценках.Сам то могу сказать, что учился, как и все. Ничего необычного в моих недостатков в учебе не было. Я лишь не любил заморачиваться учить один предмет, который ну никак не мог понять где поможет мне в жизни. История. О боги, кто из вас отнесся к истории хоть раз в повседневной жизни? Полагаясь на современные навыки использования браузера, я не дал откинуть себе такого шанса где-то не смухлевать над судьбой. Нелепым фактом была лишь моя лень, усталость, депрессия, и прочая фонетика современной молодежи.Эти слова уже стали как мемные фразы, к примеру заболевания шизофренией, при которой надо консультироваться у профильного человека, а не у психолога школьного заведения.Мысля нерационально, я улавливая, что что-то опустил, пропустил, не взял под внимания, хотя я лишь через много времени сумел привыкнуть к ощущению пустоты в душе, меня пренебрегала много чего другого при этом. Подумаешь, расставание… Для меня это слово когда-то было лишь поводом кому-то сожалеть не больше 10 минут, а далее я заводил свой танец безрассудства. Чувство пожирало меня изнутри, чувство, что так и вбивало в голову, что я обьязан ждать. Чего? Кого? Я ждал, даже когда мне кто-то скажет ответ на эти вопросы. Ну не мог я отбросить то что было, не мог отпустить преданности к раскрывающемуся человеку, моему, только моему человеку… Сколько раз я себя уговаривал, что изменюсь, что не стану на те же грабли, что не буду встречаться с кем то, что меня это так задолбало, все эти былые вечера. Я стал сам перед собою, перед всем миром, прокричав что не стану доверяться каждому подряд, не изучив сперва человека, ведь кто знает какую боль он мне может причинить, моей уже и так сбитой с толку душе, если конечно еще от нее какой то толк был. Вот что от меня ему надо было тогда? Зачем я туда поперся? Зачем отдался ему в руки? Зачем этот засрвнец меня так изменил? Иногда думаю, что это только моя вина. Но как в глубоких отчаянных глаза изредка просачивается его довольная рожа, сразу я теряю контроль над собой.Что от меня ему надо было, по сей день этот вопрос завис… И правда, что надо ему было от семнадцатилетнего блондина с института с наклонностью на химический профиль и необыкновенным чувством юмора. Мои родители все так же принимают меня за девочку и просят не срезать волосы. Я был не против, эти крутящиеся пряди мне не особо и мешали жить, даже наоборот, иногда я мог идти зимой без верхнего аксессуара на голове, ну и стиль мой долгие волосы смягчали. Но знаете, видя во мне стройного порядочного отличника идущего с женихом под ручкой, я никак не возражал воображению родителей. Хотя не моя вина, что у меня между ногами балда, а они хотели косички заплетать да нарядами с юбочками украшать. Нисколько не возражал бы я и посмотреть на этот спектакль, коли мои родители просто так пошутив уточняют не впервые на другой пол, то я даже подумывал устроит им вечерок с цветом дневного неба, знакомя их со своим любовничком. Подытожив, я стал всячески плевать на все после бури неведомых мне до той поры состояний моей хрупкой психики. Что я только не выдумывал.Именно в это время во вкус вошел суицид, но я предполагал сделать все еще тише. Закрывшись от себя, от мира, я смотрел тускло в потолок днями напролет, иногда был недосып, иногда мой живот прорывал дыру в желудке, но мой иммунитет к выносливости к еде я все равно предпочитал проявить как-то при мягчих обстоятельствах, но точно не в таких, поэтому кушал вне дома. Теряясь каждый день с мыслями мир стал так тесен и в то же время не интересен. Не интересовать стало все больше вещей, вскоре дошло и до хобби сочинять стихотворения, и я просто сидел возле тихого ветра, ласкающего моря и разноцветного заката улавливая хоть какие-то звуки, которые случайно позволили себе нарушить мой ранимый уголок пространства. Но так было не всегда. Просто, есть такая дурацкая в людей сентиментальность как видеть все плохое, а хорошего не замечать. Помниться меня запрашивали на день рождения, наверняка друга, праздник прошел для меня быстро, и я дальше ушел читать нотации своему простроченному злостному Я, которое еще строило из себя возмущенное доказательство, что я был прав. Я был всегда прав. Разве я не решил тогда проблему правильно? Или же это для него не было проблемою? Или же я сам ошибка. Но я же любил его, и он меня… Или нет? И вот таким вот нелепым образом, став свидетелем как постепенно рушиться мой мир, я, не заметив того, снова скрестил свои руки в обнимку с ним. Нет, не с тем абьюзером. Совершенно другим «ним», которого я всю жизнь так с закрытыми глазами искал, а он сам меня за собой повлек в ад, с которого я так не хочу выбираться наружу.Его тепло, голос, близость — в этом когда то угасшим омуте, но он его сумел разжечь собой, лишь одним своим присутствием. Никого вокруг нету, ни одного живого существа пока он у меня на виду, пока его дыхание мерцает возле моих тощих плеч. С каждой секундой бешенство порождает спокойствие, и с рассудком делясь со мной взглядом, с какой тревожностью он влезает не пойми во что из-за меня, и каждый раз напоминает мне, что без меня ему не нужна и в помине какая либо память.