поэмы брошенных машин

      солнце яркими лучами освещало сиреневое поле, проникая своим золотым светом за каждый лепесток цветов. поле не знало ужаса большого и страшного мира, не знали того и маленькие цветы. они говорили шелестом ветра и жужжанием пчёл, танцевали от лёгких дуновений ветра и плакали по утрам от росы. но плакали они не от горя, а от счастья к новому дню, скорому восходу солнца, свежести раннего утра. и была природа по утрам так красива, что оторвать от неё взор было невозможно. и искупаться бы в этой росе, слушать пение соловьёв в лесу неподалёку, кваканье лягушек из маленькой речушки с чистой водой.       но лишь серые стены вокруг. пыльные дороги, тяжёлый воздух да еле пробивающееся сквозь смог солнце. серые лабиринты домов словно сдавливали и мозг, и лёгкие. не давали думать о чем-то светлом, не давали думать о том, чего требовала душа. машины с визгом проносились мимо, оставляя за собой серый дым, который заполняет лёгкие.       но какая уже разница? природа погрязла в этом сером мареве из людских проблем и невзгод, разъедающих воздух и оседая смогом.       зажигалка щёлкает пару раз, но из неё вылетают лишь жалкие искры. а пламя так и нет, как и нет в душе больше того пламени, которое когда-то разгоралось там, окутывало сердце и легкие своим опасным теплом, и тлело угольками так долго.       зажигалка падает в мусорный бак, как давно бы стоило выкинуть и все свои чувства, но они все тлеют и эти угольки скоро прожгут дыру в груди, достанут до самых рёбер, сломают их, изуродуют скелет и жалкая мечта оставить свое тело науке падёт пеплом тех самых углей.       в маленьком магазинчике вечером почти никого. на улице у самого входа моргает лампочка. автоматические двери чуть скрипят, но все же открываются. зал почти пуст. только дедуля в темно-сером картузе стоит у коробки с яблоками, перебирая их сморщенными руками, иногда поправляя очки на носу. думается, что все мы будем в конечном итоге одиноки. все человечество в своём конце придёт к тому, чтобы одиноко выбирать яблоки из картонной коробки, нащупывая в карманах мелочь и размышляя: а хватит ли мне?       тёплый свет растекается по всему магазину, все вокруг становится ленивым и похожим на кисель. двигаться хочется нарочито медленно, может, хочется даже станцевать вальс. а у них раньше это прекрасно получалось… может стоило родиться мотыльком, чтобы бесцельно биться хрупким тельцем о лампы на улицах, вальсировать в их холодном свете с другими мотыльками, ведь только они и знают зачем летят на этот искусственный свет.       продавщица почему-то злыми, но бездушными глазами встречает просьбу «винстон синие и зажигалку». наверное, это издержки работы. как ещё после смены смотреть на людей которые в девять вечера пришли легально себя убивать?       может, стоило бы зайти в аптеку и купить снотворное, сон не идёт уже вторую неделю. но пугать своим видом аптекаршу не хочется, а то вдруг та ненароком подумает, что он собирается не проснуться вовсе.       зажигалка теперь работает, зажигает, как ей и положено, сигарету и отправляется в карман. где-то далеко лают собаки, их лай тут же подхватывают другие и все это сливается в какофонию из лая, шума редких машин и карканья ворон.       в лицо дует ещё ветер, который уже совсем не пахнет летом. осень дышит в спину, царапает её когтистыми лапами и бросает в лицо пару жёлтых листьев.       август пахнет костром и спелыми ярко-красными яблоками. рассветы в августе поздние, а роса холоднее, чем когда-либо. август пахнет виноградом и скошенной травой. закаты алые, словно кровь, а за ними следует непроглядная ночь и звезды, звезды, звезды… падают иногда, редко-редко, и тогда едва успеваешь выкрикнуть «звезда!» её уже нет на небосводе, желание упущено, но какая разница, если ты — самый счастливый человек на земле? счастливый человек с кровью августа на руках, со сладкими яблоками в карманах и яркой улыбкой на лице. а на лавке рядом с домом перочинным ножиком вычерчено сердечное «к. + д.» и обведено в сердечко. и счастье тогда умещалось в этих выцарапанных букв на сырой от росы лавке.       непрошенные мысли сами лезут в голову и прошедшие года, будто сговорившись с мыслями, всплывают перед глазами, въедаясь мозг, едва ли не выходя за пределы черепа слезами.       хотелось исправить все прошлые года сделать все по-другому. но что уже теперь изменишь?       только бегом через подземные переходы и улицы, к знакомой квартире в новостройке, где его совсем не ждут. сигарету на бегу докурить сложно, но как же хочется говорить красиво о любви так, как ремарк писал в своём приюте грёз. и о счастье рассуждать так же просто, словно оно действительно есть, словно фриц не ошибался, говоря, что счастье — это мир в душе, который обретаешь только после борьбы. и хотелось чтобы поэмы брошенных машин вечно в наушниках играли, потому что мелодия там такая спокойная, что и засыпать под неё хорошо, и умереть, если что, не страшно. и это желание спокойной жизни, где есть место сну, а не жалкому ему подобию, где есть место любви и счастью, как когда-то в кажущейся далёкой молодости, двигало вперёд, заставляло бежать все дальше и дальше, но одновременно все ближе и ближе.       дверь открывается после третьего стука, показывая алую макушку и едва ли удивлённый взгляд. и может зря это все было, да только вот сердце замирает, когда рубиновые глаза напротив оттаивают, а тёплые руки сгребают в объятия. лёгкие ещё от бега не успокоились, как к горлу подкатывают слезы, снова сбивая и так не восстановившееся дыхание. из васильковых глаз падают слезы, ведь он помнит как они только вдвоем бегали по полю васильков, заливаясь смехом, а их сердца разбивались вдребезги, пока фиолетовые лепестки щекотали босые ноги.       от осознания, что теперь это все поправимо, все повторимо, подкашивались ноги. но сильные руки держали крепко. больше не было молчания, было только тихое бормотание о любви, той о которой писал ремарк, той прекрасной и светлой, хоть их любовь и была запятнана ненавистью и болью. но и молчание было бы прекрасным, потому что какая разница молчишь ты или говоришь, когда рядом тот, кто тебе действительно важен.       лето превратилось в осень незаметно, будто и не было этого вовсе. сухими листьями точно не заменить объятия искренние. стоять бы так, с подкашивающимися ногами до конца вселенной, пока её не разорвёт на атомы и радиоактивные частицы разлуки.