Репрессии одеты в клетчатый берет

часть 3

идиот

Красивая рубашка оказалась заляпана почерневшей кровью. Я- законопослушный гражданин. Провокационными мероприятиями не занимаюсь, не буяню, опрятно одеваюсь, имею свое место жительства, на хлеб честно зарабатываю, продвигаю культуру и идеи коммунизма. И совершенно по случайности, из-за небольшого недоразумения, в котором я тоже, конечно, имею свою долю вины, я мать его оказался в блядском отделении милиции. Сбоку от меня Хонджун, чьей крови я не пролил ни капли, с другого бока человек с явно низким социальным статусом, а за решоткой, что отделяет временное заключение от свободного мира тот самый офицер, что нас и задержал. — Так, голубки, надо с вами разобраться.— Громкий низкий голос проскальзывает через прутья.— Уличная драка? Мы оба молчим, даже не поднимаем глаза друг на друга. Точнее как, я пытаюсь, но мою голову будто придавило к земле, я всем больным сердцем надеюсь, что это никак не скажется на моей карьере. Милиционер негромно вздыхает, и усавляет на нас усталые, потемневшие глаза.— Кто начал. — Офицер, мы же не маленькие дети, чтобы в этом разбираться, выпишете нам штраф да отпустите.— Я бормочу в пол, облокотившись на собственный колени. — Еще какие дети! Знаете сколько сейчас бесхозных поэтов! Такие как вы нужны в работе, на заводах, а вместо этого из-за вас порядок, который так усердно строил товарищ Ленин, крошиться. Такие как вы страну нашу развалите. — Да что вы знаете.— Меня отдернуло от того насколько быстро подскочил Хонджун. Его голос налился кровью.— Какими же методами вы все пришли к прекрасному коммунизму! Вы убили тысячи людей, расстреляли царскую семью и все для чего? — Хонджун!— Я спохватился так быстро насколько мог, зажал его что было сил и заткнул рот, но он на это не остановился. Пытался расцепить мои руки своими худыми, голодными пальцами, но лишь прокусил мою ладонь. — Слушай своего друга и не рыпайся!— Усталые глаза таращились на нас, отшагнув назад. — Он мне не друг! — Кровь растеклась по бледным, явно от голода, губам. — Хонджун, успокойся.— Неужели, он и правда замолчал? Он повис на моих руках, словно бездыханная кукла. Волосы щекотали ладони, а на пол что-то падало. Я медленно усадил его обратно, но рук не спускал. Мы молчали. Долго. Милиционер, увидев, что мы наконец-то успокоились, отошёл заполнять протокол или другие бесполезные бумаги, а мои руки все еще лежали на его плечах. Потолок будто наполнился густым черным туманом, вот-вот бы вспыхнула молния, но воздух был спокойный, словно в штиль. Хонджун и правда был бушующим океаном, но запертым в тесном аквариуме. Сколько бы волны не бились, они бы даже не сдвинули крышку, не порушили бы каменные маленькие замки, не вырвали бы водоросли. Ему оставалось только тихо плакать, чтобы слезы звенели об кафель. — Они расстреляли мою семью. — Мне жаль. Впервые за бессонную ночь он посмотрел мне в глаза. Зрачки, что когда- то ярко сияли теперь были наполнены густой пожирающей пустотой. У него красивые глаза, хоть и мертвые. Они горят как спичка, что вот-вот обожжет пальцы. Не туши их, пожалуйста. — Да откуда ты можешь знать.— Шея хрустнула обратно в сторону кафеля.— Ты же коммунист, вы, убийцы, не можете представить какого остаться совершенно одному. — Я не совсем коммунист.— Еле слышно, шепотом.— Так просто легче жить. — А в чем смысл жить если ты живешь не своей жизнью, а чужими правилами?— Слова звенят словно серебро, Хонджун умнее меня, намного. Как ему удаётся сиять в толпе, сколько силы в его сжатых кулаках, что он готов встать против всего мира ради своей свободы. — Ты сияешь.— Сам не понял почему я это сказал, но слова просто вырвались, а руки на его плечах уже совсем ослабели. — Я горю, Сонхва. Буря замещалась во мне, то ли от впервые произнесенного моего имени, то ли я просто слишком беспокоюсь об этом ребёнке. И плевать что мы одного возраста, все что мне сейчас хочется- так это закутать его в реку одеял и согреть от холода этого мира.— Прости меня. — Я так скучаю.— Морщины сжались на лице, а слезы щедро их смочили. Гримаса полная боли, ужаса, напуганная и слабая высунулась из под лица Хонджуна. — Не смотри.— Хонджун выскользнул из моих лап, принялся закрывать лицо, бормоча что-то.— Это от стресса, я не плачу обычно. Я склонил голову в его сторону, но он лишь отдернулся. Сонхва не смотрел еще так. Он писал стихи о взглядах, посвящая их сотням девушек. я помню как смотрел в твои глаза, а ты неловко улыбалась. ах знала бы какая сильная гроза тогда стремительно взвывалась. Но у него впервые будто застрял осколок льда, прямо как в сердце Кая, который ныл каждый раз обжигаясь об солнце. И не то солнце, которое переписываешь в конце стиха или любовного письма, чтобы казаться милым, а настоящее, больное, прожигающее изнутри, то которое так ждёшь за тучами. — Ты можешь плакать. — Я не буду плакать перед тобой.— Хонджун вытер слезы и вскочил со скамьи.— Товарищ милиционер! *** Квартира Уена пустует. Мне надо было обсудить с ним все произошедшее и услышанное, но на возгласы дверного звонка мне никто не отвечал. Тогда, минуя желтые лампы, я напросился в второму моему новоиспеченному другу. Дверь Сана выглядела опрятнее: хорошая обшивка, надёжный замок, дверной глазок, свет в котором заслонил чей- то любопытный взгляд. — Ты что тут делаешь?— Холодный блонд застрял в проходе. — Это ты что тут делаешь?— Заспанный, в мятой рубашке и, я не видел, но скорее всего без штанов, Уен уставился на меня. Сразу за ним я заметил чёрную макушку Сана.— Почему ты в квартире Сана? — Ты либо проходи, либо я захлопываю дверь, потому что оттуда ужасно дует. — Иду иду. Вот это конечно и квартира у Сана, я бы сам в такой поселился вместо Уена. Белые обои, мягкий зеленый диван и даже маленький кофейный столик. Сан усадил меня подальше от полуголого Уена, он хотел было предложить чай, но понял, что я быстро поперхнусь. — Можешь думать что хочешь, но у меня есть объяснение.— Быстрыми шагами Уен вернулся уже одетый.— Ты же знаешь, что я дружу с Юнхо? — Все мы дружим с Юнхо.— Сан встревает в разговор, но быстро замолкает. — И как- то давно мы отправляли другу шуточные стихи, где, естественно, насмехались нам всем чем только можно. И наверное, кто- то из коллег напрочь забыл понятие личной собственности. — Уена ищет милиция за стихи про секс Ленина и Сталина. — Не теряешь планки.— Но я не особо верю в эту байку.— Дашь почитать? — Они у Юнхо на столе. —Тогда я останусь при своей версии.— Я разложил руки по стенке дивана, напрочь забыв снять пальто. — Какой?— Сан отпил еще пряного травяного чая и уставился на меня.— Что Уен ночует у меня только потому что хочет секса? — Ты сам это сказал.— Чтож, думаю, мне пора.— Я заскочу к Юнхо проверить твой шедевр. — Кровь с носа не забудь смыть.— Уен отдердун меня, когда я уже шел к дверной ручке.— Как тебя выпустила милиция? — Да штраф выписали и отпустили, придется пару месяцев поголодать.— Дверь хлопнула. Хорошо иметь такого друга как Юнхо. Не сказать, что он самый счастливый человек на свете- сидит в каморке с пятью людьми и одной лампой, дышит пылью, пишет прах, но такая работа точно дает чувство безопасности, в отличие от моей. Сложно быть творцом, столько сброда попадается, всегда нужно иметь метелку под рукой, а Юнхо вообще попадаются одни сумасшедшие. Его немного отдернуло, когда я вошёл. — Что забыл?— Волосы Юхно чуть ли не касались свежей напечатанной краски, но не пачкались. Он склонился над каким-то текстом, явно в самом водовороте работы. — Свои манеры, видимо.— Мы двое еле помещались в эту комнатушку, но я вошел так просторно как только мог.— Слушай.. — Стихи Уена изьяли.— Юнхо заметался между столами. — Я не про это хотел спросить, можно почитать стихи Хонджуна, которые не прошли редактуру?— Чего, почему я это сказал? Я отчетливо шел за вакханалией Ленина и Сталина, а попал на Хонджуна. Юнхо долго смотрит на меня уставшими глазами.— Так, конечно, не делается, но раз ты мой друг.— Рубашка Юнхо шелестит между шкафчиков и в суматохе бесконечных бумаг, всё-таки находит стопочку подозрительных стихов.— В твое удовольствие. — Спасибо.— Как много, неразборчиво, размазано, но достойно. Я и не думал, что он так много пишет. Я пробежался пальцами по бумажкам и вытянул одну наугад. Я навсегда люблю себя. Себя меня же презирает И с каждым вздохом опускает В бездонный омут бытия. Я навсегда люблю тебя, А время ускользает быстротечно. Любить тебя я буду вечно, Но только там где нет меня. Ведь ты прекрасен словно сон, И каждый вдох и скорый выдох Потоками склоняет серый мох, Что нарастет над моим лбом. Когда ты в счастье позабудешь Ту кроху мелких, скорых дней, Когда сойдет с тебя та тень, Меня счастливее ты будешь. Я не забуду звон ресниц, Что не услышат остальные. Они как я же не больные- Не упадут скорее вниз. А я пусть захлебнусь в этой отраве. Мне легче помнить, и потом, Все думать только об одном- Как сердце бешено сгорает. Я не сержусь и не обижусь. Ты думаешь что я могу? Твой взгляд ссылает немоту, Но улыбаюсь только вижу Твое сиянье добрых глаз, В которых я всегда ищу защиту. И пусть окажусь я убитым, Хоть занесенным под камаз, Не откажусь тебя я видеть. Я закопаю с головою, Закрою гроб над этой тьмою- Мое умение любить. Кому это посвящено? Юнхо смотрит мельком на обрывок в моих руках.— О, свежее. Я бы напечатал такое, если бы он заменил адресата. — А что не так? — Сам подумай.