Репрессии одеты в клетчатый берет

часть 11

тебя

Я не могу думать. Квартира пуста, я до сих пор наступаю на крошки стекла и не обрабатываю раны. Я перестал есть, потому что больше не люблю готовить. Сплю без одеяла, я завесил им окно. Я даже не болен, просто мертв.

Сентябрь

Сан приходил ко мне, но я ничего ему не сказал, а он сколько бы не обнимал меня, не успокаивал, я ничего не слышал.

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Скоро новый год. Газ не отключают только потому что Сан платит за меня. Он стал чаще появляться у меня дома, готовить, укладывать спать, хоть знал, что я не сомкну глаз, а просто буду смотреть в потолок. Однажды, я не помню когда это было, он подсунул мне листок. Я долго плакал, слезы размывали чернила, слова расплывались и я писал их заново.

Январь

Я закончил стих где-то поздней ночью или утром, одеяло не пропускало свет. Сан иногда пытался убрать его. — Оставь. — Что?— Он оборачивается на мелкое шебуршание за спиной. — Оставь. — Ты стал совсем бледный.— Он подходит и склоняется над моей скручевшейся спиной.— Ты дописал стих?— В ответ я ничего не отвечаю.— Ты должен отнести это в редакцию. — Отнеси за меня.— Мои глаза уставлены в пол, а руки сжимают какой-то комок. — Ты должен выйти на улицу.— Рука проходится по моему плечу, даже не посылая мурашек. А смысл мне выходить? Опять видеть улицы, протоптанные нашими ногами.— Давай я схожу с тобой.— Он похватывает меня под локоть, но у меня нет сил встать.— Вставай.— Прорывается у него сквозь зубы.— И мое тело поддается.— Отряхивая меня, наши взгляды встречаются и я вижу, что хоть он и улыбается, помогает мне, но тоже давно не живет. Мы братья по несчастью, поэтому я легко читаю его глаза.— Может хоть прочитаешь мне стих? — Я не могу с выражением. — Прочитай как есть. Я набираюсь воздуха. Мое сердце больное, простишь ли меня? Я знаю, что морда страшнее собачьей, Но ты целовал ни в чем не виня, Называя своей главной удачей. Смешно как боялся любить я тогда И как я дрожал, но думал от злости. Теперь я боюсь полюбить вновь тебя, Ведь знаю, твои переломанны кости. Изо рта Сана вырывается непроизвольное скодное.— Все?— Но на полуслове он осекается, явно боясь меня обидеть, но я знал, что он так скажет.— Все равно это достойно света! Ты должен попытаться это опубликовать.— Сан еще раз пробует мне улыбнуться и начинает одевать. Ненавижу снег. Наверное, это была моя первая эмоция за.. месяц? Месяц же прошел? Улицы утопали в снежной грязи, мои щеки морозил ветер. Путь до редакции был непривычно долгим, может мы шагали медленно, а может мне уже чужда людская суета. Знакомые коридоры, потускневший свет, он согрел меня от белизны снега. — Юнхо! Привет!— Письменный стол привычно был завален бумагами, будто бы и не прошло столько времени. Юнхо строил угрюмое лицо, уперевшись в какой-то стих, но увидев нас, искренне легко улыбнулся. — Сонхва! Я тебя давно не видел.— Он отложил бумажку в сторону и развернулся к нам. — У Сонхва маленький стих есть для тебя, может запихнешь куда- нибудь?— Сан улыбнулся и протянул мою скомканную мокрую бумажку. — Да, конечно.— Взмахом расправив ее он быстро прочитал, на удивление, ни разу не скрочив лицо.— Кстати, Сонхва, почему тебя так долго не было слышно. Мы уже подумали, что ты спился или умер. Если бы. Я молчал с каменным лицом, нлаза уставились в стол, а губы даже не пошевельнулись ничего сказать, за меня ответил Сан.— Ему было плохо, потому что Хонджуна забрали. Было? Словно сейчас мне не плохо. — А тебя в Гулаг не забрали, да? Повезло.— Проговорил Юнхо, не отрываясь от листка. — В Гулаг?— Впервые, мои глаза слегка расширились. Я думал его давно расстреляли, а его тело в общей яме трупов сквозь землю проросло малиной. — Ну да, смысл расстреливать поэтов.— Все так же безэмоционально проговорил Юнхо. — Хонджун жив? — Возможно. Казалось, было бы логично если бы мой мир посветлел, налился красками, ведь он жив, он ждут меня и мы встретимся снова, но воздух почернел. Я оставил его одного так надолго. Сколько же прошло времени? Он ждет меня там, а меня нет. Я схватил карандаш вместе с листом из рук Юнхо. Пальцы сами что-то выводили, по сто раз добавляя ненужные буквы, завитушки в словах. Двое выстроились за моей спиной, не понимая что я творю. Но сейчас искусство ожило, пусть даже еще не зацвело. За пару минут я дописал этот стих и с тяжелым дыханием, чуть не порвав, приставил к носу Юнхо. Неспеша прочитав, он ответил.— Так тебя же тоже за это отправят в Гулаг… — Да.— Я не мог остановить свое дыхание, поэтому вместе с клочками воздуха, вырывающихся у меня из груди, выходила и нелепая улыбка. Я прибежал в квартиру, начал складывать вещи, так чтобы это не выглядело неестественно. Хонджуна же забрали без вещей? Тогда куда мне положить шарф, а рисунок Хонджуна? Надо привезти ему подарок. Словно я собирался не на пытку. А словно на свидание. Я долго маячил перед зеркалом, выбирая в чем будет теплее или в чем будет удобнее обниматься. Мы из одного города, находимся в примерно одном ряду писателей, ровесники, значит велика вероятность, что меня отправят туда же куда и его. В любом случае, моя жизнь до этого и не особо отличалась от тюрьмы. Собрав первое необходимое, я сел на пол кухни и стал ждать. Сжавшись в маленький комок, я сложил свои ножки, а голову положил в разгоряченные ладони. Я забыл попрощаться с Саном. Черт, он наверное считает меня предателем, уезжая, я оставляю его совершенного одного. Может еще не поздно забрать все из редакции? Да черт! Я впервые проснулся, я впервые чувстую себя по- настоящему живым, и пусть я буду страдать, долбя эти камни, или чем они вообще там занимаются, но я буду живым, я буду рядом с Хонджуном. Прости, Сан, я умер бы в любом случае. Почему они так задерживаются, а минуты капают все медленнее? Придите, воскресите меня, я вас жду. Через пару часов, наконец долгожданный стук в дверь, даже не так. Дверь, которая и так держалась на последней петле выбивают окончательно. Я подскакиваю. Внутрь заходят какие-то люди, мне все равно на их лица, я пытаюсь скрыть улыбку, но нижние веки все равно чуть приподнимаются. — Пак Сонхва?— Говорит низкий мужской голос. — Да. И он больше ничего не спрашивает, просто заламывает меня, а я и не особо сопротивляюсь. Дорога оказалась длинной: сгустки фонарных столбов, холод по спине, нос укутан в темный шарф. Я слышу шум приближающихся поездов, они качаются, словно волны в море. Тудум тудум. Вот бы сейас сесть на поезд и уехать куда- нибудь в лето, в зарытые в поле цветы, озера, леса с проростающей кое- где снытью, и пусть на каждой новой остановке меня будет ждать он. Но передо мной железный темный вагон. Снег кружится в луче фонарного света, щеки скребет, заползает под пальто. Я последний раз дышу чистым воздухом, притрагиваюсь к холодному железу, пропитанному кровью и стужей, обжигаю об него руки. Прощай, Москва! Не вернусь я больше к твоему восхвалению, к твоей теплой сырости и серости стен домов. Не увижу я больше круга, дома, не приснится мне больше сказка. Я еду не умирать, ты не подумай, я еду жить с любовью в муках напополам! Ты же знаешь, Россия доверху полна Такими идиотами как я, Что ждут свой час меж листьев у двора А вырастая спрашивают: «Кто я» Найдется заменитель моих рук, И тех надежд слезливых, В которых не умру от мук, А попросту счастливым. Заходя в вагон, строчки сами сложились в моей голове. Невысокие каблуки топали по железу, дальше все как в тумане.

*** (Не читайте дальше если не хотите разбить себе сердце)

Деревянные заборы, груда камней, тела, смешавшиеся в одну большую пыхтящую мясную кучу. Сосны закрывают ареол неба, меня провожают в некое подобие сборища досок под видом кровати, внутри холодно, личных вещей нет. Меня пинают на одну из досок и что-то бормочат. Наверное- это мое место, у окна будет дуть. — К работе приступаешь после полудня.— Человек в мундире, с густыми усами, наподобие Сталинских, уже хочет разворачиваться и уходить тяжелыми ногами, но я окликаю его. — Извините, а Ким Хонджун тут же?— Потирая синяки, я приподнимаюсь. — Кто я такой, чтобы знать всех поименно, готовься к работе.— Фыркает он и уходит. Я остаюсь в обществе голого пола и морозной пустоты. И правда скоро начинается работа. Ужасная, изнурительно долгая, непонятная и монотонная, стук камней, которые я уже не помню об что, не помню зачем и как стукал, засел мне на подкорку. Вдох, стук, выдох, вдох, стук, выдох, вдох, стук, выдох, вдох, стук, выдох. К концу дня я отморозил все пальцы. Они превратились в парочку бесчувственных обрубков, а нос, что я так усердно прятал за шарфом, все равно изливался соплями. Стуча камнями, я оглядывал все лица, но может суровость здешних мест сделала их абсолютно одинаковыми. Будь в этой куче Уен, я бы его даже не узнал. Все абсолютно покорно, склонились вниз, закрываясь шапками, боясь даже посмотреть друг другу в глаза. Работали мы дотемна, а когда закончили, все пошли спать и только несколько парней, к слову, тоже таких же молодых как и я, перекидывались историями. Вдруг, один посмотрел на меня. — Здорова, ты новый?— Расположившись на боку, он подпирал тяжелую, большую голову ладонью. — Да.— Черт, ну не так робко же, они подумают, что я ссыкло какое-то. — За что попал?— Продолжал человек, с небольшой щелкой меж передних зубов. — За пропаганду, что еще.— Я сел на свою «кровать», не снимая пальто. — Всмысле за что еще? Тут половина в первую мировую отслужила у тройственного союза, теперь сидит. Хотя пропагандистов тоже не мало. Я сам к примеру.— Не побоюсь сказать, шпала, не меньше Юнхо, не стал протягивать мне руку, чтобы познакомиться, а просто отмахнулся словечками.— Меня Минги зовут, погоняло тебе пока не надо знать. — Я Сонхва. Еще долго мы сидели молча, ну точнее я. Не осмеливаясь встревать в разговор со своими историями, я слушал как Минги рассказывает про что-то мне непонятное. Но спустя пару минут, его собеседник затих и тогда я включился. — Минги. — А?— Он повернулся на меня, упираясь носом в поднятые руки. — Ты не знаешь, есть ли тут Хонджун? — Кто? — Ким Хонджун, тоже за пропаганду.— Я слегка пододвинулся. — Что-то знакомое, но точно не помню. Имя может слышал. А как выглядит? — Такой маленький, светлые волосы, темные большие глаза. — Не могу вспомнить.— Минги с нахмуренными бровями уставился в потолок. — Вечно на всех огрызался… Что еще сказать… Кудрявый? — Не- а. — Может он..— Как же он уезжал, в чем приехал?— Ну в берете холодно.. Может он кольцо носил. — Вспомнил! Неужели? Я просто так ляпнул! Хонджун здесь, он ждет меня. — Там такая история с этим кольцом была.— Неспеша начал Минги, пока я был в своих размышлениях.— Смотрители сначала спросили почему он женат на лешем, потом подумали что, он там что-то прячет, что он что-то пронес, начали отбирать, а он до последнего не отдавал: вопил, бил кого попало, говорил, что умрет без него. Вообщем, странный был- маленький, слабый, сидел в углу, никого не трогал, да и на том спасибо. — Я так по нему скучал.— Горло опять опухло от слез, дыхание зачастилось, я не мог сидеть на месте. — Зря.— Минги неспеша развернулся обратно к стене, видимо уже спать. — А что? — Он умер в прошлом месяце от воспаления легких. Репрессии одеты в клетчатый берет И топчат красное знамя. Они живут там где чести нет, Где небо закрыто над нами. Но светят ярко, как солнце, Стирают кровь с зубов. И держат кипящее сердце В уздечке холодных оков. И пускай дрожат их бледные руки, И нос измазан в черной смоле, Они переживут советские муки, Чтобы волю отдать свободной судьбе. И пусть они мерзнут в дырявом пальто И спят на бордюрах хороня свои кости, Но не согреют никогда никого Так, как согреют их строки. Как однажды сквозь осень согрели меня, От поцелуев в ожоги щеки сжигая. Мои упреки строгие вечно терпя, Но ночью домой все равно приезжая. Шипя от грязной горячей воды, Но дуешь на рану- становится легче. Прости что тогда не зная кто ты, Не смог наругать тебя мягче. Мое сердце больное, простишь ли меня? Я знаю, что морда страшнее собачьей, Но ты целовал ни в чем не виня, Называя своей главной удачей. Смешно как боялся любить я тогда И как я дрожал, но думал от злости. Теперь я боюсь полюбить вновь тебя, Ведь знаю, твои переломанны кости. Репрессии одеты в клетчатый берет, Но он брошен в канаву. Любви больше места нет- Она променяна на партийную славу. Я буду скучать не узнаешь на сколько, А ты даже на стих не напишешь ответ. Мне нужно смириться, забыться и только Понять, что тебя больше нет.