Не доводи верующего до греха, а клоуна - до скуки

— Таким образом ВДА будет нейтрализовано... Монотонный голос Фукучи убивал Гоголя. Ему было невыносимо скучно, а когда Гоголю скучно, ничего хорошего из этого не выходит Достоевский внимательно слушал Фукучи. План был откровенно не закончен и требовал доработок. Как раз ими и был исписан лежащий перед Федором клочок бумаги, а в руках он то и дело вертел искусанный огрызок простого карандаша, не то́ченный уже где-то лет 200 Гоголю нравилось смотреть на задумчивое лицо Феди. Было в нем что-то очаровательное, но недосягаемое. Однако даже такой досуг быстро надоедал (в этом плане Гоголь не понимал людей, которые ночь на пролет смотрели на спящих партнеров. Это ужасно утомительно, а в случае чего в тебя прилетит ушанка, удачно оказавшаяся к проснувшемуся ближе, чем металлический будильник), а душа Николая жаждала впечатлений Его рука медленно, но верно поползла к плащу. Достоевский сидел рядом с Фукучи как ближайший советник по стратегии, так что для Николая, сидевшего гораздо дальше партнёра, Федор был недосягаем. Но не для его способности Ничего не подозревающий Достоевский помечал очередной косяк, требовавший исправления, как вдруг чья-то рука забралась под его рубашку и начала оглаживать живот, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Федор вздрогнул от неожиданности, что не укрылось от глаз Фукучи: — Достоевский, в чем дело? — Нет, ничего. А в прочем, я бы хотел исправить пару моментов в Вашем плане... Федор принялся зачитывать свои пометки, попутно объясняя их. Для Гоголя такой момент был поистине бесценен, так что, наплевав на запланированные прелюдии, рука сползла к бёдрам и принялась за ширинку штанов Доста. Того бросило в холодный пот: не то чтобы он не понял намерений партнёра с первого прикосновения, но до последнего надеялся, что он просто дразнит Федора и дальше обычных оглаживаний не дойдет. С места Николая донеслось тихое "блять". Одной рукой было крайне неудобно справиться с заебистой застёжкой, так ещё и вслепую, поэтому в ход пошла и вторая. Достоевский сохранял свое обычное непроницаемое и невозмутимое выражение лица, но речь, обычно размеренную и более чем спокойную, пришлось ускорить. Гоголь заметил эту перемену, так что и сам стал действовать быстрее, в следствие чего запутался. До ушей Доста донеслось громкое и отчётливое "да блять я мать твою ебал вместе с этой пиздопроебной хуйней" и Федор невольно усмехнулся. Однако Фукучи тоже услышал ругательство: — Николай Гоголь, в чем дело? Вам не нравится роль, отведенная для Вас в плане? К слову, моя мать уже давно почила, не думаю, что Вы застали ее при жизни Блондин хитро улыбнулся, но комментарий про мать босса пропустил мимо ушей: — Нет, что Вы, Камуи-сан. Как же мне может не нравиться моя роль? Она исполнена трагизма, прекрасно поставлен спектакль в целом, да и потом, неужели я могу отказываться от достижения абсолютной свободы, так ещё и таким красивым способом? Николай начал расписывать предстоящую смерть во всех красках и с кровавыми подробностями, воодушевленно и несколько театрально жестикулируя. На Фукучи это маленькое шоу не произвело никакого впечатления, а вот Сигма побледнел так, что его можно было спутать с Бремом. — Извините, мне что-то нехорошо - пробормотал владелец казино, спешно выбегая из зала. Гоголь расхохотался так, что разбудил Брема, на что тот тихо прошипел пару проклятий на латыни, а чтобы уж точно сработало, приправил древнегреческим. Противогаз Фукучи скрыл эмоции его обладателя, а Достоевский не обратил на Гоголя ни малейшего внимания: он уже 4837647373838473-ый раз перепроверял свои записи, чтобы быстренько отстреляться перед боссом, а после с наслаждением прикончить Николая за его выходки Когда внимание Камуи вновь было обращено на Федора, Николай решил поднять ставки. Красные перчатки остались лежать на коленях Гоголя, а вот руки практически мгновенно расправились с ширинкой Достоевского "Сука, с козырей зашёл"-пронеслось в голове Федора. Вечно мерзнущий эспер был восприимчив к температуре, потому очень любил, когда Гоголь ласкал его вечно горячими руками без перчаток. Но не в такой же момент! Достоевский держался достойно, даже когда пальцы блондина коснулись уже чуть возбужденного прелюдиями члена, и, пройдясь по стволу, начали нащупывать самые чувствительные точки Гоголь внимательно следил за реакцией возлюбленного. На первый взгляд, тот оставался абсолютно спокойным, но если знать на что смотреть, можно было понять, что здесь что-то не так. По мимолётному прищуриванию глаз, движениям рук, которые кстати Федя не знал куда деть, потому что они так и тянулись помочь его мучителю, Николай понимал, какие конкретно участки нужно стимулировать и незамедлительно применял свои инсайты на практике Достоевский не знал, куда себя девать. Он еле заметно покраснел, его бросило в жар и вдруг стало так невыносимо душно. Воздуха перестало хватать, речь начала постоянно сбиваться. А настойчивая рука как назло задевала самые чувствительные зоны, заставляя брюнета чуть ли не извиваться на стуле. Достоевский с некоторыми запинками и паузами продолжил делиться своими идеями по доработке плана, но в целом держался хорошо, хотя даже такое самообладание не спасло эспера. Фукучи поднялся, и показывая, что слушает своего подчинённого, подошёл к Досту и приложил ладонь ко лбу и воскликнул: — Боже мой, Достоевский-кун, Вы же просто горите. Почему Вы не отказались присутствовать на собрании? — Камуи-сан, как же я мог пропустить такое важное собрание??? Позвольте, это решительно невозможно. Однако могу ли я забрать мои записи и подготовить письменный отчёт о предлагаемых мной изменениях к следующему дню? Фукучи как-то очень странно посмотрел на подчинённого, но, видимо не найдя ничего подозрительного, рассмеялся: — Вы не перестаёте меня удивлять. У нас ещё довольно времени, не торопитесь. Сдадите в конце недели, ничего страшного. Собрание окончено В зале поднялся шум: эсперы начали вставать со стульев и выходить из зала. Достоевский откинулся на стул, пытаясь перевести дух, попутно ища чем бы прибить непоседливого напарника. Гоголь полез под стол, дабы достать упавшие перчатки, но на секунду замер. Уже в следующее мгновение перчатка аккуратно лежала около ноги Федора, а Николай полз к стулу напарника, причитая и жалуясь на твердый пол и болящие коленки. Дост спокойно дождался, пока его партнёр доползет до нужного стула, и схватил наглеца за косу — Ай-яй-яй, больно, Дос-кун - фальшиво захныкал Гоголь — Сейчас у тебя колени будут болеть не только из-за перчатки, умник Конечно Федор понимал и прощал Гоголя. По сути, это была захватывающая игра для них обоих, так что брюнет не сильно злился, однако убирать последствия шалости тоже нужно было. Ехидно улыбаясь, Гоголь положил перчатки на ногу Доста и снова слез под стол. Медленно, ещё больше раздражая партнёра, он провел языком по всему стволу снизу вверх, заставляя Федю выгнуться и схватиться за спинку стула. Помедлив пару секунд, блондин накрыл головку губами, и начал постепенно заглатывать член, каждый раз все глубже и глубже, задавая таким образом некий темп. Брюнет шумно выдыхал, будто боясь привлечь стонами чье-то лишнее внимание, и, не удержавшись, намотал косу Коли на руку. Брюнет стал чуть-чуть поддавливать его голову, заставляя заглатывать чуть ли не до основания. Получив одобрительное "Мм~м", Достоевский окончательно расслабился и отдался ощущениям. Гоголь мастерски умел работать языком, да и сам получал от этого огромное удовольствие. Темп нарастал, что Федор, что Николай, все меньше и меньше сдерживали стоны. Дост уже почти достиг оргазма, как вдруг дверь резко открылась — Мне сказали, что Достоевский-сан болен, и попросили принести ему ч... Сигма застыл в дверях с чашкой, глядя на очень интересную картину. Федор слегка покраснел и попытался прикрыться плащом, но в целом остался спокойным. Гоголь же вынырнул из-под стола, и громко заявил: — Подожди ты со своим ч. Сначала больному требуется лекарство, а уже потом твое ч. Сигма вопросительно поднял бровь: — То есть по-твоему, то, что я сейчас увидел, было приемом лекарства? Гоголь довольно кивнул: — Федь, скажи ему Владелец казино медленно подошёл к столу, поставил перед Достоевским чашку и развернулся к Гоголю. — Гоголь. Если ты думаешь, что мне можно навешать любой рамен на уши и я в это поверю, то ты глубоко ошибаешься. Сигма вновь повернулся к Достоевскому и покраснел: — Я понятия не имею что он делал с Вашим... Ну... Кхм. В общем с Вами, но если он Вас достает, я могу помочь Федор улыбнулся: — Сигма, спасибо большое за вкусный чай и за предложение. Я очень ценю твою заботу, но сейчас все было под контролем. Единственное, я попрошу тебя: пожалуйста, не рассказывай никому о том, что ты здесь видел Владелец казино виновато улыбнулся, и с опущенными в пол глазами вышел из зала Несколько минут прошли в полном молчании. Наконец Гоголь прервал тишину: — Как думаешь, он расскажет? — Вряд ли Николай ехидно улыбнулся: — Тогда может быть продолжим прием лекарства? Достоевский поднялся со стула —Так, нет. Тут нас очень легко застать, лучше перенеси нас в мою комнату Гоголь пожал плечами, но спорить не стал: уж слишком ему хотелось закончить начатое. Один взмах плаща, и вот они уже в маленькой и мрачной комнате. Единственное, что здесь давало хоть какой-то свет - три больших монитора где-то в углу. В целом комнату можно было назвать спартанской: компьютер на старом, мрачном столе, небольшой одноместный футон с лежащей рядом Библией и уже давно облупившийся письменный стол с уже упомянутым ранее огрызком карандаша и бумажкой, которые Гоголь любезно прихватил с собой. Блондин не любил бывать в комнате Доста: все казалось слишком тесным, маленьким, мрачным и навевало какую-то необъяснимую тоску. Конечно, они могли бы перенестись в комнату Гоголя, но, во-первых, там был такой бедлам, что футона даже не было видно, а во-вторых, комната Достоевского была самой маленькой и самой отдаленной от всех остальных, так что здесь можно было заниматься вообще чем угодно, и никто этого не заметит: обычно сюда никто без острой необходимости не забредает, а если и забредает, то с шумоизоляцией здесь все в порядке, а дверь закрывается на защёлку. А вот комната Николая наоборот находилась прям в центре штаба, а стены были сделаны чуть ли не из картона. Гончаров даже вел дневник падений Гоголя. Выходила следующая статистика: в будние дни Николай падал где-то 5-6 раз на дню, но абсолютно никак на это не реагировал. А вот в выходные в среднем 1-2 падения, но зато они сопровождались отборным матом. Гончаров всерьез задумался о ведении так же и словаря Великого русского мата (ну там ещё иногда украинский мелькал), однако выражения были столь разнообразны, что их все нельзя было бы поместить в один словарь, даже если на бумагу для него уйдут все леса планеты. Гоголь отжал себе лучшую комнату во всем штабе: саму светлую, просторную и оборудованную нормальным футоном. Изначально ее хотел взять себе Фукучи, но он проживал где-то в другом месте, так что ему она была не особо нужна. Путем долгого, но основательного выматывния нервов и вынимания души, Николай получил эту комнату себе, и тотчас же обжил ее. Если Вы не представляете, как можно сделать настоящую свалку в рамках одной комнаты, Гоголь проводит экскурсии. Чего тут только не было: дорожный знак, тележка из какого-то супермаркета, картонный Достоевский, кусок бетона, кусок свежеположенного асфальта, сухие листья, четырехсотлетнее молоко, которым Гоголь планировал напоить Гончарова или Сигму, монетка из Небесного казино из особой, лимитированной коллекции, пустая клетка для птиц, разноцветные фантики от разных конфет, которые Николай собирал по принципу "о, ПрЕкОлЬнА", не заряженный пистолет, 3048393948493 разных рубашек, запасной цилиндр, на случай, если какая-нибудь тварь запачкает кровью его основной, разбросанные в самых неожиданных местах игральные карты и фишки, самые разнообразные ножи и многое другое, что лежит под вышеперечисленными вещами, а потому это трудно разглядеть. А в этой аккуратной, маленькой и темной комнате Гоголь чувствовал себя максимально не в своей тарелке. Достоевский прекрасно об этом знал, поэтому они старались выбирать другие места для свиданий. Пару раз, когда в штабе оставался только Гончаров, они занимали самые роскошные залы и Николай нарочно стонал в три раза громче обычного, чтобы побесить единственного оставшегося в здании. Да, у них с Гончаровым шла холодная война с самого знакомства. Но и Иван не упускал ни одной возможности поднасрать Гоголю: соль в его любимом чае вместо сахара, вынесенный из комнаты хлам (после этого Николай запер свою дверь на ключ, а ключ уничтожил), слишком длинные беседы с Достоевским насчет различных философских вопросов, а один раз Гончаров вышел из комнаты Доста с заплетенной косой, и демонстративно прошёлся мимо Гоголя и не один раз. Достоевскому в тот день еле удалось разговорить Колю (молчание со стороны блондина это очень страшно), и больше, сколько бы не молил Гончаров, Федор не дотрагивался до его волос. Зато коса Гоголя с этого дня стала куда аккуратнее. И эту самую косу Дост постоянно наматывал на руку, тянул, распускал, играл с прядями волос, лёжа на бедрах их обладателя. В общем, они несколько часов могли провести лёжа на футоне и пока Коля болтал обо всем на свете, Федя внимательно слушал его, не забывая заплетать маленькие косички по всей голове блондина Вот и сейчас Гоголь, чтобы хоть как-то приподнять себе настроение, со всего разбегу плюхнулся на футон и завопил от боли. Достоевский улыбнулся: — Видимо сегодня больной не я. Ложись, я посмотрю что ты там себе отбил Гоголь обиженно заскулил, но послушался и перевернулся на живот. Холодные пальцы Достоевского проворно стянули штаны с трусами, и стали легонько надавливать на разные участки, чтобы выявить место будущего синяка. После его обнаружения, будто из ниоткуда возник тюбик с какой-то странной мазью и, выдавив чуть-чуть содержимого тюбика, Федя стал распределять его по нужному участку кожи. Гоголь поморщился: хоть ему нравились касания партнёра, мазь очень неприятно пощипывала — Ты специально выбрал именно эту мазь, чтобы меня помучить?( Достоевский опешил и посмотрел в глаза Гоголя, которые уставились прям на него. Они были разного цвета, и кто-то считал это уродством. Но Федя ни за что на свете не променял бы эти глаза, смотрящие так жалобно, и одновременно заглядывающие прямо в душу. Видя растерянность партнёра, Гоголь засмеялся и, не без труда приподнявшись, легонько чмокнул его в щеку — Ну чего ты, я же шучу — Слушай, юморист. Ты кажется забыл про одну довольно не маленькую деталь - Достоевский привстал так, чтобы был виден его все ещё требующий разрядки член — Ну насчёт размера я бы поспорил конечно - хихикнул Гоголь, за что был одарен максимально холодным взглядом, который имелся у Доста в арсенале. Этот взгляд его ничуть не смутил, и блондин добавил: — Я сегодня болен, причем настолько тяжело, что не смогу встать с кровати. Ну же, поддержи меня в таком тяжелом состоянии, дай мне лекарство Федя вздохнул: ну что ещё можно было ожидать от этого клоуна? Но правила игры озвучены, и ничего с этим поделать нельзя, так что он решил играть по ним Брюнет, устраиваясь поудобнее, навис над хихикающим Колей, и стал медленно, насколько это было возможно, приближаться к его лицу. Партнёр прищурил глаза, недоверчиво улыбаясь: он не мог понять, что хочет Федя, но решил полностью довериться ему. Уже у самых губ блондина Дост, так и не коснувшись их, скользнул вниз. Ловкие пальцы быстро расправились с пуговицами жилета, и он полетел прямиком на письменный стол, вместе с рубашкой, плащом и цилиндром. Вообще разбрасывать вещи, так ещё и не свои - точно не почерк Достоевского, но иногда он делал исключения. Федя завис на несколько секунд: в силу своего образа жизни и телосложения, брюнет выглядел как фарфоровая кукла, хрупкая и бледная. Гоголю с этим повезло намного больше: задания, направленные на выполнение разного рода задач, а не их планирование, вынуждали его быть в идеальной физической форме. Активный образ жизни блондина только способствовал отличному состоянию его тела. В итоге брюнет видел под собой в меру накаченный торс партнёра. Конечно он лицезрел его далеко не первый раз, но всегда залипал как первый. Холодные пальцы провели по груди Коли, от чего он дернулся, спустились к животу, затем к паху, окончательно сняли приспущенные штаны и белье, швырнули все на тот же письменный стол, пару раз провели по члену и вдруг остановились. — Коль, где смазка? — Какая смазка? — Коля, где. Смазка. — Я не знаю где смазка — Коля, ты должен был хранить ее у себя. Где блядская смазка? Гоголь закатил глаза: — Дай мне плащ, пожалуйста Достоевский с явной неохотой встал с футона и поплелся к столу. Плащ прилетел ровно в голову Гоголя и она исчезла в черной ткани вместе с торсом. Через несколько минут с победным криком торс Николая вернулся к уже успевшему раздеться Федору — Нашел!!! — Наконец-то. Давай сюда Тюбик был передан Феде и на его пальцы с характерным хлюпаньем полилась смазка — Ее еле хватает на этот раз — Да не парься, ты, боже. Напизжу новой, в чем проблема? Брюнет взглянул на блондина, вновь корчащего из себя больного, и не посчитал нужным отвечать ему. Коля снова принял лежачее положение и нетерпеливо ожидал действий партнёра. Тот в свою очередь, насобирав нужное количество смазки, сел перед блондином и начал растягивать его, попутно ища простату. К одному пальцу добавился второй, потом третий, и вот наконец, Коля вскрикнул и выгнулся: требуемая точка была найдена. Федя привстал и снова навис над партнёром — Я вхожу? — Ага, давай Брюнет приподнял таз партнёра и, примерившись, осторожно вошёл в Колю. Тот уже очень давно смеется над (излишней по его мнению) мягкостью и осторожностью Феди, и даже пытался убеждать его, что он не из хрусталя, и с ним можно быть и погрубее, но Дост и слушать ничего не хотел: он очень боялся как-либо навредить своему возлюбленному. После того, как Коля привык, Федя начал двигаться, постепенно наращивая темп и пытаясь найти нужный угол. Блондин, до этого момента смотревший на партнёра во все глаза, сейчас предпочел прикрыть их, чтобы отдаться ощущениям на все миллиард процентов ну и конечно снизить градус неловкости. Сам того не заметив, он вцепился в края подушки, на которой лежал, и сжал до побеления костяшек пальцев. А вот Федя прекрасно это заметил, и, на секунду сбившись с привычного темпа, накрыл ладони Гоголя своими. Коля удивлённо открыл глаза, но сопротивляться не стал: на самом деле блондин был очень тактильный и любил практически любые касания, но скрывал это рядом с не особо тактильным партнёром. Он расслабил крепко сжимающие подушку пальцы, и Дост сжал их в замок своими руками. Затем он снова вернулся в привычный темп, постепенно набирая скорость. Гоголь начал тихо постанывать и впиваться ногтями в руку партнёра, что кстати могло бы быть даже больно, если бы Федя не был сосредоточен на другом. Его дыхание начало сбиваться, что было верным признаком приближающегося оргазма. Коля заметил это, и ехидно улыбнулся: — Только будь добр не внутрь, лад..мха-ах~ — Ког.. гх.. Когда я кончал в тебя последний раз? Тот в ответ только хихикнул: — Все бывает в первый ра-ааах~ Достоевский, несмотря на озадачившее его замечание Гоголя, ускорялся. Из-за этого движения становились все отрывистей. Коля уже сам помахивал бедрами, как бы помогая партнеру, насаживаясь на его член самостоятельно, не забывая стонать все громче и громче. Оба близились к разрядке, и оба это понимали. Последние движения получились совсем отрывистыми, от чего Гоголь немного поморщился, но это не помешало блондину кончить, параллельно надрачивая Феде, который уже вышел из партнёра. От Достоевского нельзя было услышать стонов: обычно он был настолько тих, что его стоны были различимы только если поднести ухо прямо к его губам. Куда чаще он рвано дышал, иногда сбиваясь, что приводило к кашлю. Зато Гоголь стонал за двоих, и вот его было бы слышно чуть ли не в соседнем здании, если бы не хорошая шумоизоляция в комнате. Гоголь, выгнувшись во время оргазма, без сил откинулся на подушку. Чуть-чуть полежав, он вскочил, и как ни в чем ни бывало встал посреди кровати в театральную позу, исполненную благодарности (ну он точно был в этом уверен): — Мой спаситель, Вы излечили меня от тяжелейшей болезни своим чудодейственным лекарством! Я чувствую себя намного лучше, позвольте же мне отплатить Вам за поистине быстрое и эффективное лечение — Для начала сходи в душ, потом поговорим. И не задерживайся там, мне тоже нужно Николай закатил глаза, но не мог не признать необходимость похода в душ, так что быстренько ретировался в ванную комнату, захватив полотенце, которое достал из плаща. Достоевский остался лежать на кровати и восстанавливать дыхание. Он с улыбкой посмотрел на сверкающего голой задницей Николая. Федор искренне не понимал, как его угораздило влюбиться в такого идиота: нет, Гоголь не глуп, далеко не глуп, но его отношение к жизни, его непосредственность и какая-то безответственность Феде были не близки. Однако именно эти качества ему так нравились и заставляли улыбаться в самые серые и тяжёлые дни