lucissa collection

я тогда остановилась на мойке, в доме покойной своей тётушки. петербург пленил меня своими улицами, каналами и дворцами — в особенности теперь мои соседи юсуповы — ещё в детстве, когда из пятигорска мы направились в гости к тётке. пятигорск я тоже любила, как и кисловодск, и ессентуки — папенька по назначению врача возил меня всюду, лишь бы я меньше болела. кавказские красоты меня успокаивали. горные виды, единственные способные усмирить мой пылкий разум, как говорил доктор — немец, которого пригласил papa — придавали мне сил и возвращали к жизни. сестры часто отказывались ездить с нами, предпочитая московское общество офицерам, с которыми папенька знакомил меня на юге. конечно, мне бы уже не досталось чести встретить здесь лермонтова, пушкина и грибоедова. поэтический дар нынешних служащих куда более скуден. все же меня представили льву, леве… он ласково прозвал меня татушей и обещал, что ещё найдёт со мной встречи — был он тогда в пятигорске проездом, навещал матушку, слегшую с чахоткой. лева был, я бы сказала, старым — во всяком случае, так его окрестили сестры. ему было тридцать пять, а мне всего семнадцать. мы встретились после ещё два раза в москве — сам он был из петербурга, богат, не женат, генерал-майор. старшую бэллу тогда уже выдали за лопухина, а средняя аннушка изъявила желание уехать в томск вслед за своим вольнодумцем, выскачив за него замуж в две недели. мне же маменька пророчила свадьбу с раевским — малоприятный, по моему мнению, юноша, присылающий мне свои пошлые мадригалы! к тому же на год меня младше, всего одну зиму выходящий в свет. мне полюбился лева — он не писал пошлых стихов, не восхвалял моей внешности, называл своей милой татой, а когда желал поздравить меня с именинами наточкой. меня восхищало, как он умеет придумать мне сотни ласковых прозвищ, все из них казались мне безмерно нелепыми, но в тоже время оставались в памяти на долго. мы вели переписку год. я рассказала ему о свадьбе — я все-таки стала раевской, но не желала жить с мужем, кажется до безумия влюблённым в меня, о любовных романах, которыми учитывалась в имении мужа в ярославской губернии, о своём нежелании видеться с сестрой и о своей тоске. но мне повезло — господи прости! — умерла тётка по маминой линии, и мне удалось сбежать в петербург, наконец увидеть моего леву вновь. раевский — имя его я сознательно вам сообщать не собираюсь, оно нам не важно — обещался приехать после похорон, увезти меня во францию лечится. уезжать не хотелось. в доме на мойке — вернёмся все же к сути нашего повествования; в доме на мойке было приятно, итальянская мебель и предметы искусства доставляли мне удовольствие после нескольких месяцев в ярославской глуши. первый день я грустила по тётке и даже пролила некоторое количество слез на похоронах, но на следующее утро ко мне приехал лева. не представляю, как он узнал, что я приехала! — от радости бегства сообщить я ему о нем не успела. но его слова! о боже! он предлагал бежать! если в начале в доме покойной тётки я вздумала называть себя онегиным, то теперь смело могла нарекать дуней — право, самой смешно. но отказать я ему не смела. где такое видано! — ещё год назад я, семнадцати лет от роду, упрекала аннушку в браке с вольнодумцем, а теперь сама бегу на кавказ с офицером вдвое старше меня. мы бежали. бежали в туже ночь, на поезде. я знала, раевский едет в петербург на перекладных — один бог знает, почему ему так больше полюбилось! мы с левой ехали в пятигорск, но по пути свое решение переменили и направились в одессу, уже из москвы. там же в москве я написала раевскому. сослалась на болезнь, объяснилась, что уехала по настоянию доктора в кисловодск, сожалела о том, как все вышло и просила меня не искать. он ведь про леву не знал, да и любил меня до беспамятсва. больше я ему писать не хотела. если поедет, то пусть по ложному следу. в одессе было удивительно! мы с левой целыми днями гуляли и говорили, смотрели на море и ели устриц. вечерами ходили в театр, в оперу, на балет, иногда в кабаки. я была совсем юной, и мне так было весело! все эти развлечения вскружили мне голову. тогда я впервые открыла леве свой поэтический талант. он, впрочем, любил меня и без этого. о, как я любила его! о раевском не было и мысли, мы о нем не говорили, не вспоминали и, кажется, совсем забыли. мы провели в одессе месяц, а может два, пока я не получила известие, что раевский мой — застрелился! письмо гласило: «он искал вас в кисловодске, в ессентуках, и даже в сочи. по приезде в гагры, он купался утром в море, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.» мне даже стало его жаль, он ведь любил. но и я любила, правда вовсе не его, и нельзя меня в этом винить. ни вам, ни сёстрам, ни папеньке. ещё через месяц мы с левой возвратились домой — он в петербург, а я в москву. мне было безмерно тяжело с ним расставаться даже на эти три зимних месяца, что мы были вынуждены провести порознь. в августе следующего года, когда мне уже было девятнадцать, а леве моему и вовсе тридцать семь, мы поженились. я продала дом раевского в москве и имение в ярославской губернии, не хотела нести воспоминания о нем, переехала в петербург к леве, теперь мы жили на мойке, но по другую сторону от невского, а летом выезжали в крым. жить стало в радость