Ghost

Ложка мерно билась о фарфор чашки, пока размешивала излюбленный пуэр, заставляя разболевшуюся голову немного пульсировать от этих коротких «дзыньков». На кухне темно, но ему и не нужен свет, он знает эту квартиру, как свои пять пальцев, и даже лучше. За окном светится лунный диск, но его свет настолько тусклый, что едва ли может создать чёткие тени статуэток на подоконнике. Цифры на микроволновке говорят о том, что совсем скоро рассвет, и светятся как-то осуждающе, ведь это очередная бессонная ночь, а утром снова нужно будет приниматься за работу. Но осуждают не только они. — Котёнок, у тебя вообще совесть есть? — недовольно хмурится брюнет за столом, сверкая грозовыми глазами в темноте. — Снова проболтал со мной всю ночь. А потом будешь спать всю дорогу на работе и снова выговор получишь. Тебе не надоело? В следующий раз насильно спать уложу. Ложка в руке начинает дрожать и бить по фарфоровым стенкам чаще, и в горле стягивается комок обиды. Разве он не имеет на это право? Он любит болтать с ним ночи напролёт, пока ласковые пальцы перебирают волосы, гладят его по щекам, а горячие губы целуют то в лоб, то в эти самые щёки. Разве это так уж много? — М-м, — сзади раздаётся пристыженный мык. — Ну хорошо, котёнок, хорошо, не уложу, но мы просто посидим до полуночи и потом всё, баиньки, у тебя и так режим убитый, нужно же когда-то и отдыхать. Нужно. Даже его подсознание говорит об этом. Может ли он? Едва ли. Накаджима пытался просто отдохнуть от всего, уезжал специально на выходные в лес, снял там хижинку. Но все те свежие запахи листвы, травы и влажной земли, звуки всех лесных обитателей пробудили в его больном сознании только воспоминания. И он все выходные только и мог, что рыдать в гамаке под раздающееся рядом и пытающее успокоить «Всё наладится, котёночек». Прошло уже два года. Два долгих трудных года. Ничего не наладилось. Ацуши даже не представляет, как бы он жил, если бы эти грозовые глаза не были постоянно рядом, а хрипловатый баритон не разговаривал с ним чуть ли не постоянно. Он не был совершенно способен работать, его внимание было занято далеко не работой. Младший детектив не вылезал из офиса совершенно, получая бесконечные выговоры от крикливых семпаев, игнорируя любые попытки беспечных наставников вытянуть его на миссию, пропуская мимо себя предложения ровесников расслабиться. Накаджима не знал, почему его всё ещё не уволили, но подозревал, что причина всего лишь в простой человеческой жалости, да и его сами приручили, куда теперь его выкинут? В психиатрическую лечебницу, чтобы его там забили в угол другие пациенты и жуткие сильные таблетки? Пусть лучше сидит на слабеньких таблетках в их офисе, не слезая с дивана и оживлённо беседуя с пустотой, нежели его морально уничтожат в больнице. По крайней мере, такие предположения высказала пустота, и Ацуши было очень даже легко в это поверить. Да и во что ещё верить, если это очевидная правда? Накаджима чувствовал жалость коллег каждой клеточкой своего тела. Конечно, им было жаль его. Они старались сделать всё, что только было в их силах. Однако всё, что они в итоге могли — наблюдать и пристально следить за приёмом таблеток, чтобы его состояние не ухудшилось. Да и… Ацуши выглядел счастливым? Разговаривая с пустотой и называя её мёртвым именем, он так светился, радовался, смеялся, выглядел нормальным. Но это одновременно и пугало их. Неимоверно сильно, они тревожились и никак даже за такой долгий промежуток времени не могли привыкнуть к тому, что блондин общается с призраком своего собственного воображения. Они понимали, что это самозащита сознания, если бы не все эти разговоры с ничем, объятия с пустотой, поцелуи, Ацуши бы был не здесь уже давно. Это единственное, что удерживало юношу на этой земле, что делало его существование не таким унылым. Приходилось мириться. У Ацуши больше ничего не осталось. Так пусть он живёт хотя бы так, принимая всех своих демонов и любя их, а не погружаясь в пучину боли и отчаяния, из которой его вывело его же сознание, создав воображаемого друга. Смущали ли Ацуши оглядывания или странные взгляды прохожих? Нисколько. Он привык к ним, принял, как родные, и уже не удивлялся, когда какой-нибудь ребёнок дёргал маму за руку, кивая на него и лепеча: «Мамочка, там дядя разговаривает с пустотой, у него всё хорошо?» Пустота только фыркала и говорила: «Пф, да что этот мальчонка вообще понимает? Хэй! Котёнок, ты меня вообще слушаешь?» Да, эта пустота спасала. Да, она была его единственной причиной, почему он всё ещё жив. Да, только она была единственным стимулом вставать по утрам. Так ли уж это плохо? Эта пустота вносила в его жизнь смысл, она не давала ему ни единой возможности вернуться в то вегетативное состояние, в котором он пребывал первые месяцы. И Ацуши её любил просто невыносимо уже за это. В первые месяцы было невыносимо. В первые месяцы в носу стоял металлический запах свежей крови, а перед глазами были улыбающиеся гаснущей улыбкой губы, которые что-то пытались сказать, но слова всё никак не доходили, как бы он не пытался прислушаться. В первые месяцы он мог только лежать в лазарете и смотреть перед собой в стенку, выкрикивая диким криком всю свою боль, которая опутывала терновым кустом всю его душу. В первые месяцы он мог только выпускать всё своё горе ужасающими рыданиями, сжимая подушку в слабых руках. В первые месяцы его жизнь была кошмаром наяву. Не было больше перед глазами любимых адуляровых глаз, чей взгляд ощущался как тёплый грибной дождик приятным летним днём. Не было больше на его губах любимых сухих губ, что выдыхали такое ласковое «Котёночек», сминая его губы снова и снова. Не было больше в его руках любимых мягких рук, которые так часто приходилось греть, ведь они вечно были ледяными. Не было больше ничего. Эта пустота ранила сильнее ножа. Она убивала изнутри. Рвала и терзала измученную душу. Терять было тяжело. Прощаться было нестерпимо трудно. Жить дальше было попросту невозможно. Вставать с койки не было никакого желания. Никакие крикливые семпаи не могли его заставить вернуться к работе. Никакие беспечные наставники не могли заставить его почувствовать себя живым. Никакие ровесники не могли заставить его вернуться в свою колею. В этом не было никакого смысла. Работа не могла заменить ему самое дорогое, что только было у него каких-то три месяца назад. Она не смогла бы греть его холодными ночами. Не смогла бы готовить ему завтраки по утрам. Не смогла бы его поддерживать объятиями, когда ему так бы это требовалось. Не смогла бы шептать по ночам «Я люблю тебя, котёнок» на ушко, вперемешку с горячим, тяжёлым дыханием в шею. Работа не могла дать ему совершенно ничего, что у него насильно отняли, не спросив разрешения даже жестами. Утрата дорогого человека не могла не сказаться на нём иначе. Та грозовая туча стала центром его Вселенной такой огромной ценой… Они так долго шли друг другу навстречу, каждый по своей непротоптанной тропинке, чтобы объединиться и протаптывать её дальше вместе, уже не боясь, что могут случайно оступиться и куда-то провалиться. Ведь поймают, удержат всеми силами и поставят на ноги снова. Но больше было некому ловить. Некому было держать. Некому было ставить на ноги. Его мир разрушился изнутри и остальные его фрагменты попросту разлетелись по разным орбитам, ломая порядок в системе. Да и потеряли они всю свою важность с исчезновением центра. Всё рухнуло. В один момент. Одним ловким движением руки. Его пыталась поддержать способность. Но Тигр ничего не мог сделать, кроме как укладываться рядом, окольцовывать его, поглаживая его хвостом, тыкаться мордочкой ему в бок и поскуливать. Ему тоже было нелегко. Он тоже переживал потерю. И совсем не знал, что ему делать и как быть, ведь чувствовал себя Зверь лунного света не лучше своего хозяина. И весь характер Тигра сразу куда-то пропал, и в груди иногда теплилось метафорическое фырканье, коим его ручной зверь пытался его подбодрить, но и оно не могло заполнить ту пустоту, что образовалась внутри и разрасталась с каждым днём всё больше и больше, разъедая душу словно кислота. Но внезапно пустота заговорила. Приняла очертания призрака, когда он проснулся очередным утром после долгой истерики. И заговорила родным голосом. Посмотрела родными глазами. Улыбнулась родными губами. — Ты время видел, котёнок? Вставать пора, вообще-то. Ацуши знал, что призраков не существует. Не представлял, что происходит, но при первом же взгляде на любимого всё перевернулось, и он подорвался с койки, вырвав катетеры, и кинулся обнимать самое дорогое, что у него только было. Было тепло. Призрак согревал своими руками, как будто был настоящим, целовал в висок так ласково и шептал так мягко «Всё хорошо, котёночек». И Накаджиме хотелось верить, что всё это правда, а не сон. Хотелось верить, что всё это время он просто слишком долго пробыл в какой-то непонятной коме. А это всё просто было кошмарным коматозным сном. Как же он скучал. Как же сильно Ацуши мечтал снова зарыться пальцами в эти смоляные волосы и перебирать, ощущая их мягкость. Как же сильно ему хотелось вдохнуть снова этот лёгкий инжирный аромат, смешанный с дорогим мужским парфюмом. Как же сильно было его желание поцеловать эти бледные щёки снова и ткнуться в них носом. Какой же сильной была его тоска по всему этому. Ацуши был готов отдать ради этой возможности всё что угодно, а она так легко попала ему в руки. Он в одно мгновение почувствовал себя самым счастливым человеком на этой земле.

Но…

— Ацуши-кун… Кого ты обнимаешь?.. — неуверенный вопрос отразился от стен лазарета уже в пустой комнате, куда зашла врач Агентства, а в его руках уже никого нет. Никто не обнимает. Не целует. Не шепчет ему на ухо, что всё хорошо. В комнате только он. Врач. И никого больше.

Счастье длилось недолго.

Он ничего не понимал. Только что, только вот прямо сейчас, перед ним сидел самый дорогой человек в его жизни, а сейчас… ничего. На стуле только медицинский халат, а в его руках пустота, и он неловко опускает их, полностью растерянный. И, как котёнок, потерявший маму, начинает звать в нарастающей истерике, оборачиваясь по всем сторонам, порывисто поднимается с колен и всё ищет, ищет, ищет.

Рюноскэ, Рюноскэ, Рюноскэ…

Его с трудом уложили, дав успокоительные, но он не смог спать. Всё продолжал звать, тихо и жалобно, снова пуская горячую влагу на подушку. Крикливые семпаи были в растерянности. Беспечные наставники были обеспокоены. Ровесники были напуганы. Никто ничего не понимал, будучи совершенно потерянными. В том числе, серьёзные директора, что всех удивляло. Не было ничего поразительного в общем состоянии Ацуши после произошедшего. Не было ничего сверхъестественного в подавленном депрессивном состоянии юноши, который потерял напарника, друга, возлюбленного. Но было страшно от того, что Ацуши в своём отчаянии начал бредить иллюзиями. Так или иначе… Было решено оставить иллюзии бедного мальчика в покое и уговорить его просто сходить к специалисту. Накаджима сходил. Получил какой-то непонятный список расстройств, что был увенчан ещё более непонятным диагнозом, и огромную гору таблеток, которую было необходимо пить ежедневно. Чтобы заставить призрака остаться в прошлом. Нет. Накаджима не хотел так. Ацуши не хотел оставаться в одиночестве снова. Он снова хотел оказаться в кольце нежных рук, ощутить на себе практически невесомые поцелуи. Ацуши совершенно не хотел оставлять того призрака в прошлом, зачем? Чтобы что? Чтобы снова опуститься туда, откуда он с трудом смог подняться ради объятий с миражом? Он хотел дружить с ним, общаться с ним по возможности каждый день, любить его. Беспечные наставники колебались, пока их кохаи слёзно умоляли оставить хотя бы одного призрака, ведь они могут что-то сделать, и в итоге не выдержали, начав упрашивать вместе с ним. Беспечным наставникам было трудно на такое решиться. Они теряли последнего кохая прямо на глазах. Но лучше потерять его только на миссиях, чем потерять совсем и потом винить себя в том, что не смогли спасти ни одного, ни второго. Пустота молчала недолго. Через две недели снова заговорила, пока он тщетно пытался приготовить себе завтрак, саркастично фыркая: «Ты бы ещё больше сахара туда добавил, котёнок. Что уж, давай, двумя диабетиками больше станет, не жалей сахара». Ацуши так и не смог доготовить завтрак, кидаясь к призраку, заключая в крепкие объятия. Он ждал. Ждал почти полмесяца, когда к нему вернутся. Пил эти дурацкие противные слабые таблетки, из-за которых тошнило и голова ужасно думала, выполнял те дурацкие упражнения на память, решал те дурацкие сканворды и судоку, чтобы проверять, насколько плохо на него влияет приём таблеток. И он дождался. Он знал, что его не оставят надолго одного. Жизнь снова начинала обретать хоть какой-то смысл. В ней снова были те грозовые глаза, ласковые руки и сухие губы. В ней снова был хрипловатый баритон. В ней снова была аристократичная фигура его возлюбленного. Почти настоящая. Она ощущалась так же, как живая, Ацуши ощущал каждое прикосновение, вызывающее мурашки, слышал каждое слово, различая все оттенки интонации чутким слухом. Он снова не был один. Это всё ещё иллюзия, которой он тешит себя на протяжении долгого времени. Он полностью осознаёт, что это призрак, что его не существует. Но Ацуши не может и не хочет жить иначе. Без этой иллюзии, которой его сознание защищало само себя, не было бы его. Ацуши не был способен жить без центра своей Вселенной, оно разрушилось слишком стремительно, и это было слишком болезненно для него. Его единственным спасением был этот самый новый призрачный центр его личного мироздания, который расставил всё остальное на призрачные орбиты обратно по местам, хоть они уже и потухли. Но центр горел. Горел ярким призрачным светом, обманывая Накаджиму. Но ему был нужен этот обман. Жизненно необходим. А Тигр только-только начал оживать и снова тянуться к таким удивительно знакомым рукам. Он не понимал, откуда они взялись снова, и два года пытался разобраться, морозясь и ворочаясь внутри недоверчивым подозрительным комком. Зверь лунного света не мог понять, почему он снова видит этого человека перед собой, ведь он прекрасно помнил его бледное, как полотно, лицо и синие, как лёд, губы. Помнил его красивую стройную фигуру в чёрном костюме, обрамлённую белыми ликорисами. Помнил серый дождливый день и долгую панихиду, сопровождаемую рыданиями хозяина. А это был кто-то другой, не могло же быть второго такого человека в этом мире, точь-в-точь похожего даже характером. Как оказалось, могло. Но он всё равно всё ещё не мог понять, откуда взялся этот призрак. Эта дилемма Ацуши не касалась. Он знал — перед ним самый главный человек на земле, не важно, призрак он, иллюзия, галлюцинация. Тот снова был с ним, разговаривал, шутил и смеялся с его шуток, обнимался, целовал его. Не было только близости сексуальной… Но до этого удовлетворения Ацуши не было никакого дела, это было уже не важно. Самое важное — в его руках был его самый любимый в этой Вселенной человек. А всё остальное уже не имело значения. Однако… — Котёночек, — тихонько и ласково зовёт хрипловатый баритон, пока нежные пальцы перебирают отросшие пряди волос. — Почему ты не хочешь продолжать жить дальше? Найти кого-то?.. Настоящего. Живого. Этот вопрос немного выбил из колеи снова. Зачем?.. Зачем он такое спрашивает? К чему такие глупости? Зачем ему кто-то ещё, когда ему нужен только он и никто больше? Он не хочет, не хочет, не хочет, не хочет, нехочетнехочетнехочет! Он хочет быть счастливым только с ним, да, пусть он и будет жить на чисто символическую зарплату и пособие, пусть он всю жизнь проживёт на своих таблетках, пусть!.. Это не самое главное! Единственное, что имеет значение — рука об руку с ним, его огромной любовью. И пусть у них никогда не будет больше занятий любовью, и пусть у них больше никогда не будет совместных фотографий, и пусть у них никогда больше не будет нормальных свиданий, и пусть они больше никогда не поженятся… Пусть!!! Он сможет жить и так!!! Он не хочет оставаться один, не хочет отдаваться никому больше. У него есть пара, настоящая или нет, но она есть! Прямо перед ним, смотрит растерянными перепуганными грозовыми глазами, утирая его слёзы, текущие без остановки, лепечет успокаивающее «Я здесь, я с тобой, котёночек, я никуда не уйду, что ты?..» И не нужен ему никто больше, кроме его первой и последней любви, не нужна ему такая жизнь, в которой нет Его. Жизнь без него — это не жизнь вовсе. Она пуста. Без него всё исчезает и пропадает, теряет все свои краски. Он жил без него. И он больше не хочет в это возвращаться, ни за что! Он не помнил, как уснул. Он не понял, как очутился снова в лазарете. На него смотрела родная пара адуляровых глаз. Ему тонко улыбались родные сухие губы. К нему тянулись родные ласковые руки. И Ацуши был уже счастлив. Не нужны ему никакие настоящие. Не нужны ему никакие живые. Не нужны ему никакие жизни дальше. Не нужно ему больше ничего. Ему хватит родного Акутагавы Рюноскэ. Его самого родного призрачного Акутагавы Рюноскэ. И он никогда и ни на что его не променяет.