things i'll tell no one else, things i'll show no one else, but you

Чан, Чанбин и Джисон не говорили друг с другом, за исключеним обсуждения песни, над которой работало трио. Чан был поглощен своим продюсерским пространством, полностью сосредоточившись на инструментальном треке, беспрерывно играющем в студии. Чанбин извивался, не в силах усидеть на месте. Что-то беспокоило его, елозило у него под кожей, но двое других просто отмахнулись от этого, предположив, что он волнуется из-за песни, на которой все они зациклились. Самый младший раскачивался на своем кресле, его глаза слипались от недостатка сна, и он изо всех сил пытался бороться со своим уставшим мозгом. Он так сильно старался пробиться вперед, не желая оставлять старших работать над песней в одиночку. Чану потребовалось некоторое время, чтобы понять это, но как только он это заметил, быстро издал тихий смешок. — Джисон-а, если ты устал, иди домой. От тебя не будет никакой пользы, если ты сейчас заснешь, — сказал Чан, стараясь говорить спокойным голосом, чтобы не расстроить или не напугать младшего, — Здесь все еще должен быть кто-то из персонала, кто сможет отвезти тебя домой. — Джисон смог только кивнуть в ответ, прежде чем начать собирать свои вещи, сонные извинения слетели с его губ. Двое старших поспешили заверить младшего, что все в порядке и что они справятся с песней без него. — Тебе действительно нужно начать лучше спать, Сонни, — вмешивается Чанбин, его голос слегка насмешливый, но все же добрый. Джисон просто мычит на это, зная, что его хен прав, но не желая признаваться ему в этом. Он продолжает собирать свои вещи, прежде чем покинуть студию, чтобы найти кого-нибудь, кто помог бы ему добраться до дома. Только убедившись, что младший нашел кого-то, кто отвезет его в общежитие, Чан и Чанбин вернулись к песне, над которой они работали. Это была более чувственная песня, ее настроение было сродни Red Lights, но чего-то не хватало, и никто из участников 3racha не мог точно определить, чего именно. Дуэт продолжил работать над песней, добавляя что-то ещё только для того, чтобы потом это удалить, поскольку оно не давало того, что сделало бы песню лучше. Чан чувствовал, как гнев закипает и пузырится у него под кожей. Он чувствовал, что сорвется, если прослушает песню еще раз, и в конце концов решил, что уйти ненадолго — это единственное, что помешает ему сломать этот чертов ноутбук. Резким поворотом своего кресла Чан привлек внимание Чанбина. Последний работал над какими-то будущими текстами, в то время как Чан сосредоточился на инструментальной части песни, хотя он оказался в таком же тупике. Обычно он неплохо разбирался в словах, но не совсем законченный инструментал слишком сильно воздействовал на его мозг. Это плохо сказалось на всей 3раче. Но, возможно, было и другое чувство, покалывающее кожу Чанбина и затуманивающее его мозг. — Иди сюда, — требует Чан, слова кусаются, когда гнев пульсирует в его венах. Чанбин точно знал, к чему это приведет, и все же каждый раз он не мог унять дрожь предвкушения, которая пробегала по его спине. Они слишком часто полагались друг на друга в поисках помощи, но младший и не думал, что сможет сейчас быть с кем-то еще. Чан действительно испортил представление Чанбина о хорошем времяпрепровождении, хотя он никогда бы не признался в этом старшему, зная, каким дерзким он иногда может быть. Но опять же, Чану, должно быть, тоже это нравится, подумал младший, иначе зачем бы ему продолжать возвращаться ко мне? Тряхнув головой, чтобы прояснить мысли, Чанбин быстро встал и направился к старшему, ноги слегка дрожали от предвкушения. Старший тоже встал и быстро втянул Чанбина в свое личное пространство. Последовавший за этим поцелуй был беспорядочным и резким, гнев Чана доминировал над ним, это были грубо толкающиеся языки и кусающиеся, цепляющиеся зубы. Чанбин оторвался от поцелуя, ему нужно было отдышаться, но Чан совершенно не давал ему передышки. Старший быстро начал покрывать поцелуями и маленькими укусами шею Чанбина, вырывая хриплые стоны из его приоткрытых губ. Чанбин чувствовал, что все больше и больше погружается в своё подсознание, его разум был опьянен ощущением губ Чана на своей шее, тем, как его зубы скользили по чувствительным местам, тем, как его руки так крепко сжимали его бедра. Это был огненный момент, момент страсти, такой чистой и сильной, что, на самом деле, в этот момент с ним мог быть только Чан. Чан, наконец, отстранился, издав хриплый смешок при виде того, как развратно и основательно зацелованный Чанбин выглядел. Младший тяжело дышал, глаза были полуприкрыты и затуманены похотью, а на его шее медленно расцветали отметины Чана всеми оттенками красного и фиолетового, о которых он только мог подумать. — Разденься и облокотись на стол, у меня слишком много накопившейся энергии, ей нужно выйти. Ты будешь хорошим мальчиком и позволишь мне использовать тебя, да? — спросил Чан, и ухмылка расплылась на его лице, когда он проговорился о прозвище, зная, как сильно Чанбин любил, по-настоящему обожал, когда его называли ласковыми именами. Младший быстро сделал, как ему сказали, изо всех сил стараясь не показывать своего отчаяния, но Чан знал его слишком хорошо, смеясь над быстрыми движениями. Чанбин очень быстро устроился на краю стола. Чан стоял перед Чанбином, дразня младшего, нежно проводя кончиками пальцев по бедрам, приближаясь все ближе и ближе к его теплу, но в конце концов отстраняясь, прежде чем он смог бы дать прикосновения, в которых Чанбин так остро нуждался. Младший прикусил губу, чтобы сдержать свое хныканье, не желая злить Чана еще больше, чем он уже был, хотя он бы этого не сделал. Но опять же, он не думал должным образом, мозг был затуманен и переполнен отчаянной потребностью в Чане, его Чанни, его хёне. Затаив дыхание, он наблюдал, как старший мужчина тоже снял с себя одежду, прежде чем снова устроиться перед Чанбином. Они снова поцеловались, на этот раз нежнее, когда одна из рук Чана скользнула вниз, чтобы обвести дырочку Чанбина, и в шоке отдернулась, когда он почувствовал там что-то влажное. Он приподнимает бровь, глядя на младшего, наблюдая, как его лицо краснеет. — Я… я думал о тебе, думал о нас с тобой и об этой песне, над которой мы… мы работаем, я думаю, это просто слишком сильно меня завело и я… я ушел в ванную, как раз перед тем, как ты отправил Джисона и домой, и я… я делал всякое, — он запинался, застенчивость просачивалась в его слова по мере того, как он говорил. Он опустил глаза, отказываясь встречаться взглядом с Чаном, но старший не обращал на это внимания и поднял лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. Сердце Чанбина учащенно забилось при виде ухмыляющегося ему Чана. — Милашка так завелся и не мог не думать обо мне, да? Не мог удержаться, чтобы не трахнуть себя, желая, чтобы это был я. Как мило. Такой отчаянный малыш. Это объясняет, почему ты не мог сидеть спокойно. Просто хотел быть заполненным мной, да? Мило, — говорит Чан, смеясь над хныканьем Чанбина. Он видит, как ноги младшего извиваются и дергаются под ним, отчаянно нуждаясь в контакте. — Где твоя смазка, малыш? — он продолжает, нежно чмокая Чанбина в губы. — Моя… моя сумка, маленький внутренний карман. Пожалуйста, пожалуйста, поторопись, Чанни, ты мне нужен, — младший отвечает, скуля и умоляя. Чан быстро хватает смазку, прежде чем вернуться обратно к все еще извивающемуся мальчику перед ним. Он смазывает два пальца, проталкивая их в дырочку Чанбина, наслаждаясь тем, как вздох младшего превращается в пронзительный стон. Чан некоторое время ласкает Чанбина, оставляя при этом поцелуи и укусы по всей его шее, убеждаясь, что младший должным образом подготовлен к предстоящим действиям, прежде чем отстраниться и вытереть руки о бедро. Он поднимает Чанбина, издавая приглушенный смех при виде того, как руки младшего вцепляются в его плечи в шоке и легком страхе от этого действия, прежде чем положить его на стол, за которым они ранее работали. Он смазывает свой член большим количеством лубриканта, убедившись, что он достаточно тщательно покрыт, чтобы не причинить Чанбину слишком сильную боль, прежде чем медленно войти в тяжело дышащего под ним мужчину. Он успокаивает младшего во время слегка болезненного растяжения, с дерзким восхищением наблюдая, как выражение легкой боли на лице Чанбина сменяется на выражение чистой радости и блаженства. Как только Чан полностью вошел и получил добро от Чанбина, он начинает двигаться, совсем не сдерживаясь, гнев из-за песни все еще слегка кипит в нем. Темп, который он задает, грубый и быстрый, и Чанбину кажется, что он дважды побывал на небесах с тех пор, как Чан начал прикасаться к нему, стоны срываются с его губ без остановки, становясь все более хриплыми и жалобными с каждым движением. Чанбин падает все дальше и дальше в свободное пространство, если это вообще возможно. Чан никогда раньше не ломал его так сильно, и он счастливо тонет во всем восхитительном удовольствии, которое проникает в его разум и заполняет его внутренности. — Ах, папочка, пожалуйста, еще! — Чанбин скулит, разум настолько затуманен и полон похоти, что слова, сорвавшиеся с его губ, даже не фиксируются в его голове. Следующее, что он помнит, это то, что Чан замер, едва войдя внутрь, и смотрит на него с выражением, которое, как знает Чанбин, предвещает неприятности. — Почему, почему ты остановился? Пожалуйста, не дразни меня, Чанни, — он скулит, покачивая бедрами, чтобы попытаться получить больше движения. Чан рычит, прижимая бедра Чанбина к столу. — Ты только что назвал меня не так, милашка. Произнеси мое имя правильно, — насмехается Чан, ухмылка на его губах все такая же дерзкая, как всегда. Младший издает звук замешательства, обдумывая последние несколько мгновений, прежде чем его мозг решает проясниться. — Ох. Я… я не хотел, — говорит он, губы дрожат, когда он пытается сдержаться и не заплакать. Он так смущен тем, что позволил своему кинку выскользнуть наружу, что не замечает, что Чан оценил это обращение и хочет, чтобы его назвали так снова. Он не хочет, чтобы Чан отстранялся, оставлял его наедине с собой. Не совсем сухим, но все же. — Знаешь, Бинни, мне кажется, я только что понял, чего не хватает этой песне, — говорит Чан, меняя тему разговора. Разговор, который, по мнению Чанбина, им действительно не следует вести до тех пор, пока они не закончат. Он просто хочет, чтобы его трахнули прямо сейчас, чтобы все мысли о работе покинули его голову. Он позволяет еще одному звуку замешательства сорваться с его губ. Однако, прежде чем младший сможет попросить объяснений, о чем именно они говорят, пока мозг все еще в состоянии полного разрушения, Чан снова толкается внутрь Чанбина, заставляя другого издать стон, голова откидывается назад от ощущения, что он снова полон, он выгибается дугой назад, чтобы приспособиться к углу, под которым изогнулась его шея. Однако Чан больше не двигается, вместо этого слегка наклоняясь над столом, чтобы взять микрофон. Как только он приблизил его к младшему, он начинает запись, озорно поблескивая глазами. — Что, что ты делаешь? — младший заикается, слезы грозят потечь из его глаз от того, насколько восхитительно ощущать Чана, полностью вошедшего в него. Его глаза расширяются, когда Чан поворачивается, чтобы посмотреть на него, сглатывая от дразнящего блеска в глазах. — В песне чего-то не хватает, верно? Что ж, я думаю, стоны подойдут идеально. И я думаю, что твое имя будет очень хорошо звучать в инструментале, особенно то милое прозвище, которым ты меня назвал. Выпусти все свои милые звуки наружу и будь хорошим мальчиком для папочки, хорошо? Пусть все остальные услышат, как сильно тебе нравится, когда я ломаю тебя, — говорит Чан, насмехаясь и дразня младшего, распластавшегося под ним. Пронзительный вой, вырывающийся из горла Чанбина, оглушает их обоих, прежде чем Чан смеется. — О, тебе нравится эта идея, не так ли? Конечно, нравится, милашка. Хочу, чтобы все слышали твои распутные стоны. Мой хороший распутный малыш, — говорит Чан, прежде чем снова двинуться, не давая младшему времени ответить, прежде чем его стоны выльются из его рта, как из переполненной чаши. Чанбин чувствует, как райские ощущения и эйфория затуманивают его разум, стирая все его страхи и опасения по поводу того, что Чан будет оскорблен этим прозвищем. — Папочка, папочка, пожалуйста, еще, блять, пожалуйста, — он скулит, запрокинув голову в чистом экстазе. Чан наклоняется, чтобы оставить больше поцелуев и лёгких укусов на шее Чанбина, двигаясь внутри Чанбина ещё глубже, чем любой из мужчин считал возможным. Чан отрывает свое лицо от шеи Чанбина, все еще погружаясь глубоко в младшего, прежде чем сделать один экспериментальный, гораздо более глубокий толчок бедрами, крепко упираясь руками в стол под ними. То, как закатываются глаза Чанбина, заставляет Чана ухмыльнуться, прежде чем продолжить свои движения, на этот раз попав по простате Чанбина. — Блять, блять, блять, быстрее, пожалуйста, еще, еще, еще, пожалуйста, папочка, пожалуйста! — Чанбин вскрикивает, слезы текут из его глаз от ощущения Чана внутри него, попадая ровно в место, из-за которого он видит звезды и сжимается вокруг члена Чана. Старший может только стараться изо всех сил делать то, что хочет его малыш, разум его затуманен мыслями о распростертом, хнычущем Чанбине. Чанбин протягивает руку, чтобы схватить Чана за бицепс, как за первое, что попадается под руку, чтобы удержаться на земле в данный момент. Чан издает хриплый смешок от этого действия, слишком погруженный в удовольствие, которое он испытывает, чтобы высмеивать младшего за его движение. — Черт, детка, ты сводишь меня с ума, — говорит Чан, голова затуманена мыслями только о Чанбине, Чанбине, Чанбине. — Я, я близко. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне кончить, папочка, — Чанбин скулит, его голос срывается от всех этого, от стонов и плача. Чан издает хриплое «блять» на фразу, которую произносит Чанбин. Младший ни разу не просил разрешения кончить, и, черт возьми, Чан ничего не может поделать с тем, как его член дергается от интереса при мысли о том, чтобы задержать оргазм Чанбина. Но он решает приберечь это для следующего раза, слишком сосредоточенный на погоне за собственным удовольствием. — Я тоже близко, малыш. Кончай, когда захочешь, милашка, — отвечает он, оставляя нежные поцелуи на груди Чанбина, приближаясь к своему собственному оргазму. Они в устойчивом ритме стонов и движений, когда оба достигают своих максимумов, прежде чем Чан чувствует, как Чанбин напрягается под ним, его стоны начинают становиться короче, прерываясь новыми стонами. Любая попытка заговорить сейчас далеко за пределами возможностей Чанбина. Он слишком потерялся в восхитительном ощущении Чана глубоко внутри себя, чтобы по-настоящему беспокоиться о том, насколько он запутался. Чан отстраняется от груди Чанбина, наблюдая затуманенными глазами, как младший кончает, полосы его оргазма падают на его живот и грудь. Стоны и всхлипы Чанбина настолько натянуты и прерывисты, что Чан не может удержаться от смеха над тем, как хреново звучит младший. Он толкается в Чанбина еще пару раз, прежде чем чувствует приближение собственного удовольствия, и он кончает со стоном, замирая внутри Чанбина, чувствуя, как его собственная сперма разливается вокруг его члена. Он выходит из младшего, ненавидя вздрагивание, которое издает Чанбин. Он зачарованно наблюдает, как его сперма вытекает из дырочки Чанбина вниз на пол. Чан быстро уходит от открывшегося перед ним вида и выключает программное обеспечение для записи, которое все еще работало, прежде чем помочь Чанбину сесть. Он достает из сумки полотенце и вытирает сперму, которая попала на стол, на пол и на Чанбина. Оба одеваются в тишине, разум Чанбина слишком затуманен его посторгазмическим состоянием, чтобы действительно беспокоиться о молчании между ними, а Чан сосредоточен на безмолвной проверке состояния младшего, чтобы волноваться о ней. Как только они снова одеты, Чан тянет Чанбина к себе на колени, спиной к груди, прежде чем поцеловать его в шею. Чанбин может только хихикать над этой нежной привязанностью, что резко контрастирует с предыдущими действиями Чана. Его горло слишком болит от всего шума, который он издавал во время их небольшого перерыва в работе, чтобы издать более громкий смех. — Кстати, на самом деле я не собирался добавлять твои стоны в песню. Я думаю, что стоны идеально впишутся, но я просто использую случайные, которые найду в интернете. Что ты думаешь, милашка? Как думаешь, будет звучать хорошо? — говорит Чан, притягивая младшего ещё ближе к себе, если это вообще возможно. — Я, я не против, чтобы ты использовал мои. Просто, может быть, отредактируй их, чтобы они звучали менее похожими на меня, — отвечает Чанбин хриплым голосом. Чан хихикает от того, как звучит его голос, несколько раз целует Чанбина в щеку, прежде чем снова заговорить. — Ты уверен? Кроме того, можно я оставлю остальную часть записи для себя? Не хочу, чтобы кто-нибудь еще слышал, как ты так выстанываешь «папочка», — говорит Чан, снова смеясь, когда видит, как алая краска заливает шею и лицо Чанбина. — Да. Я не возражаю. Кроме того, ты, ты единственный, кого я все равно хочу называть папочкой, — Чанбин заикается, застенчивость снова наполняет его грудь. Чан улыбается, прежде чем поцеловать Чанбина еще сильнее, ему нравится, каким застенчивым становится младший, пряча лицо в ладонях. -- — Чувак, эти стоны звучали так порнушно. Откуда ты их взял? — спрашивает Джисон, широко раскрыв глаза после прослушивания трека, который переделал Чан. — О, просто какой-то случайный аудиосайт. Я слегка отредактировал их, чтобы они подходили темпу. Как думаешь, они хорошо звучат в песне? — спрашивает Чан, его лицо слегка краснеет, когда он размышляет о том, откуда именно он взял звук стонов. — Черт возьми, да, они идеально подходят. Это именно то, что нужно было песне! Чанбин, что ты об этом думаешь? — спрашивает самый младший из троицы, и Чанбин просто улыбается, прежде чем поделиться тем, что он думает так же, как и Джисон. Похожий на белку мальчик радостно смеется над ответом другого, прежде чем повернуться к своему блокноту, не замечая подмигивания, которое Чан посылает Чанбину через его голову. Младшему не нужно знать правду. Никому, кроме них двоих, не нужно её знать.