Щербинка

- Я заслуживаю лучшего! Хантер прошел до конца улицы, замедлился против своей воли и остановился. У него полно дел! Точно не время сейчас рассматривать горожан, но ему стало любопытно. Медленно, надеясь, что скандал уже утих, он вернулся и уставился на ведьму, гневно выговаривающую своему партнеру. В висках назойливо застучало: Чем? Чем-чем-чем? Чем ты заслуживаешь? Чем такая исключительная? Совершенно ничем, как оказалось. Не запоминающиеся черты лица и фигуры не выдавали в ведьме особенность, позволявшую подобное заявление. Просто ведьма. И ее магия, видимо, ничего впечатляющего, раз ведьма тут торгует, или гадает, а не в императорском дворце приближенная. И все же ее слова продолжали отдаваться внутри, пока он торопился к Императору с неутешительным докладом. Но даже в спешке он не удержался от соблазна и глянул, что за магию она предпочла. Барды. Это объясняло, почему он никак не мог выкинуть ее слова из головы. Особенно – яростное: «Я тебе не принадлежу, знаешь ли. Не заблуждайся». Ее энергия заставила и Хантера задуматься, нет ли у него каких заблуждений, пока он, ускоряя шаг, удалялся в сторону замка. Никаких заблуждений. Голова ясная. Хантер глубже запахнулся в плащ. --- Странная поза для чтения. Хантер лежал на спине, упираясь лопатками в кровать. Его поясница кровати едва касалась, а согнутые перекрещенные ноги, прижатые к груди, служили для баланса. Книгу он держал за верх двумя руками и перелистывал страницы потряхиванием. Филипп Виттбейн знал только одного человека, который часами читал в позе пойманной черепахи, находя ее комфортной. - Удобно? От неожиданности Хантер уронил книгу на лицо. Дядя был редким гостем в его комнате. Какие дела могут привести императора в спальню к племяннику? Точнее, какие еще дела? Хантер почувствовал, как скулы начало припекать. Он унял дрожь в пальцах и быстро огляделся, комната, что минуты назад ощущалась ему уютной и убранной, почему-то выглядела, как после налета гремлинов. Наблюдая за суетой Хантера, который потирая лоб, пытался одновременно встать, затолкать под кровать комок одежды и припрятать под подушку тряпичную жабу, столь неуместного обитателя кровати молодого человека, Белос деликатно кашлянул. - Если не хочешь моей компании, я пойму. Крик Хантера слышали даже на тренировочной площадке, расположенной тремя этажами ниже. - Я хочу!– Хантер испугался, что дядя развернется и уйдет. Дядя развернулся и медленно двинулся по коридору, разбивая Хантеру сердце, но через несколько шагов повернул голову к плечу и негромко сказал: - Вижу, тебе нужно время. - Я быстро! – пламенно пообещал Хантер, на что Белос только плечами пожал. - Не тороплю. Кто я, в конце концов, такой, император? – Хантер мгновенно согрет лукавой улыбкой дяди Белоса, он впитывает ее, и отражает в пронзительные голубые глаза, где она тонет, напоровшись на голодную льдинку зрачка. --- Он торопливо трет кожу, стоя под горячей водой. Слишком горячей, но нет смысла тревожиться о такой ерунде. Не перед тем, как… Хантер внимательно смотрит на синяк, который оказался пятном чернил, и легко смывается, оставляя бледную кожу чистой. Вот бы и свое сознание получилось сделать абсолютно чистым. Память ему сейчас совершенно не нужна, пусть захлебнется в кипятке. Хантер повернул ручку, выпускающую в трубы дополнительных огненных пчел, и продолжил мыться, не обращая внимания на то, что кожа перестала различать кипяток и покрылась гусиной кожей, будто стоял он на морозе. Когда он проходит мимо запотевшего зеркала, его колотит от корней волос до кончиков пальцев, но он не может тратить еще полчаса, чтоб согреться. Терпение императора Белоса не бесконечно. --- Вымотанный после тренировок, лишенный отдыха, не успевший на ужин, Хантер кажется даже симпатичным. Он выглядит пассивнее и подчиненнее обычного, синяки под глазами не портят черт лица, истинная красота не в этом. Племянник тянется к нему за поцелуем и поцелуй получает. Его открытое сердце трепещет в понимании, сколь много ему позволено. Целовать императора. Заставлять императора ждать. Даже, если он нажмет на тяжелый медальон, освобождая Белоса от плаща, наказания не последует. Хантеру можно. Значит сейчас, когда Белос делает с ним то же самое, оставляя обнаженным, смущение неуместно. На губах Белоса оседает слабый вкус мяты. На губах Хантера – горький древесный сок и ложь. Вкус подорванного доверия. Хантер старается не думать об этом и размещается у Белоса между ног. Движения его отточены и размерены. Он давно не задыхается и не давится, когда дядя желает быть глубже в нем, он научился приносить удовольствие, не вынуждая себя понукать и поправлять. В руке на затылке он нуждается не как в ориентире, что все делает правильно, а в качестве поощрения. Член под языком меняет форму, головка выступает иным рельефом, сам ствол очень горячий и плотный. Нежная кожа сдвигается по нему как жидкая. Хантер выпускает его изо рта и облизывается. Он хотел бы продолжать ласкать императора, но вместо этого вынужден будет прибегнуть к обману. Хантер снова облизывается и горечь на губах становится только сильнее. Чувствуя как раскаляется кожа и закипает кровь, Хантер располагается на бедрах немного удивленного Белоса. Если бы Хантер позволил себе иметь градацию, эта поза считалась бы у него нелюбимой. Да, наименее болезненной для тела, но в этом и крылось жуткое чувство вины. Разум находился в ужасе от того, что дядя узнает, дядя поймет, что он бережет себя, избегает впускать внутрь столько императорского желания, сколько тот имеет к Золотому Стражу. Хантер осмысленно отвергает его любовь, потому что слабый и боится. Хантер смеет немного опереться о Белоса, пока ерзает, неосознанно отодвигая крайне неприятные минуты, что предстоит пережить. Но раз он сверху, то получится отклониться и приподняться, и немного избежать самого страшного. Значит, Хантеру нравится контролировать императора Белоса. Это точно преступление против воли Титана. Прежде чем руки в золотых перчатках впиваются в кожу под ребрами и тащат его вниз в раскаленный жесткий ад, Хантер заглядывает в голубые глаза и понимает - Белос знает. Но вместо смерти от страха и стыда, Хантер чувствует облегчение. Раз знает, то больше не придется врать. Только искупить обман… Это гораздо проще. Расслабленно выдыхая, Хантер, помогает рукам, давит себя вниз сам. Белос толкается бедрами в оцепеневшего племянника и рассматривает, как он закусывает щеку в этот момент. Вторжение в его тело – не самое худшее, но за первой секундой следуют другие. Целая цепочка закольцованного времени. С губ Хантера не сорвалось ни звука, но в его голове крик не переставал. Кипящие волны поднимались по позвоночнику, обдирая все на своем пути, они плескались в висках, заставляя Хантера захлебываться и продолжать подниматься и опускать себя на член императора. Ложь на губах сменилась немой мольбой о пощаде. В голове его серая зона равнодушия никак не могла побороть панику, ведь Хантер не знал, чему отдать предпочтение, но руки дяди все еще на Хантере. Стоит сосредоточиться на них. Дядя поможет ему справиться со всем, с чем не может он сам. Хантер не представляет, как бы вынес это испытание в одиночку. Побеждает серая зона. Хантер даже боль перестает чувствовать. Малейшее сопротивление его тела, даже невольное - выдавлено, сломано, выскоблено, и осталось лишь пассивное согласие в ожидании, когда насилие прекратится. Дыхание императора Белоса изменяется. Становится поверхностным, на секунды сбивается и вновь – ровно и глубоко. Хантер замедляется, зная, что теперь лишняя суета причинит дяде неприятные ощущения, и он старается этого избежать, пусть ноги его дрожат, а бедра сводит судорогой. Бережно стягивая себя с мягкой горячей головки, он задерживает дыхание и сжимает внутри себя липкое темное семя. Если даже ему неудобно смотреть, как маслянисто переливаясь, оно стекает по ноге, что скажет император? Хантер аккуратен и теперь внутри немного жжет, повторяя опустевший путь члена. Хантер знает, что это не очень надолго. Перекинув ногу, Хантер сел рядом, ожидая дальнейшего. Император вроде ничего более не хочет, зато хочет Хантер. Он жадно смотрит на сомкнутые губы Белоса и думает, что поцеловать их сейчас будет уместным порывом. Можно рискнуть и проверить, как много император позволит на этот раз своему неблагодарному племяннику, который не искренен с ним до конца. Зная, что не достоин, Хантер жаждет поцелуя даже сильнее, но горечь на губах заставляет его не двигаться. - Вы накажете меня? – тихо спрашивает он, привлекая внимание Белоса, который выглядит погруженным в свои мысли. Забывшем о племяннике. Белос действительно немного, самую малость раздосадован, что позволил себе отвлечься, но тени удовольствия все еще ощущаются под кожей. И гомонящие птицы все еще спят в этих тенях. Голос его утомлен и мягок. - Тебе обязательно требуется наказание, чтобы не пытаться обманывать меня, Хантер? - Нет! – Хантер весь в этом крике, откуда только нашлись силы. – Но, – запинается он, - вы, наверное, должны. Да? – он смотрит на Белоса огромными круглыми глазами и округляет их еще больше, когда видит, что Белос смеется. - Ох, Хантер, ты стоишь труда, необходимого, чтобы тебя любить. Хантер совершенно не понимает, хорошо это или плохо, и его озадаченный вид пробуждает в Белосе еще одну теплую улыбку. А потом он режется о порочный изъян этого конкретного гримволкера и мрачнеет. Он садится, от расслабленной неги не осталось и следа. - Хантер, будь любезен. Под тобой одежда. Медленно и аккуратно Хантер встает и тут же сгибается пополам, ноги его трясутся, внутренности превратились в желе. Он хватает себя за шею, задыхаясь подкатившей желчью, последствием легкой интоксикации. Дядя Белос носит ее в себе всю жизнь, Хантер не представляет, как. Он падает на колени, и даже под взглядом Белоса не в силах подняться. Тело растекается как грязь и за глазными яблоками уже зреет осознание, как же ему больно прямо сейчас, и насколько хуже станет потом. Он все еще борется с этой мыслью, упирается руками в надвигающуюся лавину, но она вот-вот сметет его и его попытки… Белос неспешно застегнулся и склонился над скорченным племянником. Гримволкеры сами не чувствуют боли, их страдания лишь отголоски старых импульсов души, запутавшейся в искусственном теле. А вот Хантер выглядит слишком настоящим. Кожа, обтягивающая подрагивающие лопатки, и мучительно стиснутые челюсти, мокрый лоб с прилипшими прядями, все это вызывает неправильные ощущения. Сочувствие. В его почти идеальном Золотом Страже сокрыт один непростительный изъян, погрешность. Он слишком похож. - Я помню твои тревоги по поводу того, что ты лишен знака ковена, - сказал Белос. Разговор их состоялся очень давно, маленький мальчик никак не мог понять, почему будущий Золотой Страж, ну, один из кандидатов в Стражи, лишен символа принадлежности императору. Ох, если бы он знал, почему... - Если для тебя это важно, - Белос чувствует невесомое желание, чтобы мальчик отказался, напоминает себе о погрешности и продолжает. – То ты его получишь. Хантер смотрит на него, обрекающего на смерть, с религиозным обожанием и ужасом. Подходящий моменту взгляд, пусть кроме него оценить и некому. - Не чтоб закрыть тебе грязные пути творить магию, - оба они знают, что Хантеру никакие пути не открыты, - а в знак моей личной признательности. Моему Золотому Стражу. Хантер сглатывает. Он давно смирился с тем, что печать Ковена – не удел тех, кто родился без магии. Затолкал мечту о знаке глубоко, старался приносить пользу императору так, будто метка появится от его рвения. Вот сбылось. И в такой важный момент даже сказать ничего не может. Он борется с тошнотой. О, Титан, только не здесь, не сейчас, не при дяде, не при императоре! Волна горечи отступает, но он все равно способен только кивнуть. Кивать, смотреть на императора и умирать от любви. --- Мальчик рассматривает запястье. Вены его горят расплавленным огнем, рукой он не сможет пользоваться еще пару дней, но он любуется клеймом, как сокровищем. Поджав губы, Белос принимает звонкую дребезжащую цепочку благодарностей, и жестом велит Хантеру уйти. Тот уходит, не сводя глаз с крылатого треугольника, отметившего его, как часть общества ведьм, как что-то, лично принадлежащее императору Белосу. Теперь, когда Белос уверен, что Хантер уравнен с остальными ведьмами, изъян его не имеет значения.