Стерпится, слюбится

Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел — Катиться дальше, вниз.

Питер рыщет, ищет и все никак найти не может. Неужели все кончилось, не осталось ни одной закладки. Судорожно за волосы хватается, кудри оттягивает – сукасукасукасука! – еле на ногах держится, встаёт, ему кажется он весь горит, но одновременно суставы стягивает дикий холод. Кажется на пол с него натекла целая лужа, добирается до комода, вывернуть все ящики хочется, хотя подсознательно знает – там нет. Крепежи хорошие – советские, этот факт лишь сильнее раздражает, шмотки все выкидывает, дышит подорвано, часто-часто, а в голове пусто, лишь редкие воспоминания её чертового лица. Бледная фарфоровая кожа, ясные голубые глаза, алые губы, кои тогдашний Саша так любил целовать, хоть и удавалось редко, коснуться Москвы. Именно так он ее прозвал, кровавая Москва, беспощадна, всех неугодных отправляет на тот свет, война оставила на ней ещё один глубокий шрам, Марию будто подменили, как и его самого сейчас. Резкий звук – поворот ключа в замке, режет по ушам, Питер застывает, затем медленно поднимается, спину расправляет, безумным взглядом всматриваясь в темноту коридора. Слышит тяжёлый вздох, разыгравшееся воображение рисует картинку само – вот она открывает дверь, видит разбросанные вещи, благо дорогая посуда, эксклюзивные экземпляры любимых книг и прочее общее "богатство" Мария тщательно прятала, а иногда и вовсе увозила, из личных вещей вообще ничего не оставила. Понимает Московская к чему дело клонит, сама в минутной нерешительности замирает – быть может ещё не поздно уйти? – не уйдет, ни разу ещё не ушла. Идёт совсем тихо, чуть-ли не на цыпочках, в проёме останавливается, знает, что сама себе приговор подписывает, но отказаться от Шуры не может – любит и все тут. Взгляд его мутный ловит, молчит, перестала даже Сашей называть, знает, раздражает его это, а что не раздражает в период особой нервозности. По лицу его читает, Романов понял куда остатки делись. – это ты их выбросила, блядь? – наступает, словно кобра на добычу, шипит на грани слышимости, значит буря будет сильной. А Мария стоит, держится, чувствует как к спине жар приливает, а в голове прокручиваются нежелательные воспоминания, до конца стоять будет. – ты бросить должен. – подбородок чуть вздымает, показывая всем видом, что совсем его не боится. – а что я тебе ещё должен? – тон повышает – до каких пор я должен тебе буду, тварь? – сейчас кричать начнет, столица чувствует, чувствует как тот подходит все ближе – да я ради тебя, ради тебя, блядь ты такая, на что только не шел! – зрачки расширяются, Маша кулаки сжимает, ногтями в кожу впивается, смотрит на него и душа кровью обливается. Что сталось с её Сашенькой, с принцем ненаглядным? Когда она успела натворить такое, что убило в нем последнюю "человечность"? В ушах шуметь начинает, он не переносит вида её, голоса, волос золотистых, так и чешутся руки вырвать до последнего клочка. Вот Питер подходит, она в досягаемости руки его, убить бы, размазать по стенке, да не может, любит, так что глотку рвать хочется. – я ненавижу тебя, сука, ненавижу – шипит так, что у самого внутренности скручивает , видит – бледнеет Москва, шаг назад делает. Кажется, что вот-вот и у Марии сердце прямо в руки выпадет или пуще чего – остановится вовсе. Головой думать пытается, заглушить крики, что так в голове и стоят, развидеть в Саше милом, лицо ненавистное, не может, страх животный её ломает. Один шаг назад – трусиха. Ещё и ещё – путь неотвратим, ноги сами подгибаются, эта кутерьма из гадких слов могла бы продолжаться вечно, но наступает момент "развязки" конфликта и Маша к нему готова не была. – Ненавижу, сука – в очередной раз повторяет Питер, совсем уж прижав бывшую княжну к обшарпанной стене, бесит до дрожи ее самонадеянное лицо, которое так и твердит – не сможешь, слабак. А Шурик не слабак, чувствует как переходит последний барьер эмоциональной стабильности. Шлепок, громкий и такой звонкий, резкий задушенный в горле вскрик и тяжёлое дыхание Романова. Он назад пятится, видимо понял, что натворил, в немом отрицании кивает, быстро-быстро, руку прикладывает ко рту, трясет головой своей, поворачивается и как слабак сбегает. Сквозь темный коридор, прямо на лестничную площадку, зря Москва дверь не закрыла. Первый пролет, второй, никак остановится не может, пока не получает заветный глоток кислорода. Мария все ещё на боку пригнувшись, наконец позволяет себе выдохнуть и искренне заплакать. Руку непослушную к щеке красной прикладывает, и боли не ощущает, лишь подушечками пальцев обоженную кожу. Кулак ко рту прикладывает, сначала зубами впивается, дабы хоть что-то почувствовать, всхлипывает, срывается, и так горько слезами обливается, мелко дрожит оседая на пол, плечи ходуном дёргаются, каждый раз когда она тщетно пытается перестать, взять себя в руки. Совсем не в боли физической дело, будто очередной нож воткнули в спину Московской, вогнали глубоко в сердце и провернули. На горло руку кладёт, наконец осознав содеянное "Шурой". Нажимает, приговаривая себе мысленно – Маша, ты столица или же кто, давала обет больше никогда позорно не хныкать. Но сколько раз она его уже нарушила. Успокоится Мария не смогла, но встать на ноги, не без помощи той же стены – смогла. Питер бежит, что давалось с величайшим трудом, скорей забыться, дабы не сгрызть себя заживо. Дорогу знает, наизусть, в какой бы прострации не был. А в голове лишь один звук, этот задушенный вскрик, который был громче любого вопля, простить себя не сможет. В туалете первом попавшемся закрывается, в руках с полученной дозой. И ведь это все из-за нее. Не из-за родной Машеньки, не из-за союза, не из-за столько лет убиваемой, железным устроем, психики. Шура практически убедил себя в этом, но лишь до момента пока не почувствовал желанную эйфорию. Минутный пик "кайфа", свобода от всего, некое удовольствие, быстро сменяется опустошением, очередным всплеском агрессии. Он выходит – душный, замученный клуб. Чуть шатается – явно перебрал. Натыкается на первую светловолосую давалку. Она что-то яро лебезит, улыбается наигранно, сыпит пошлыми предложениями, а Шура и не особо её слышит. Шеи касается, совсем ничего не чувствует, руки её гуляют по телу, смеётся, а Питер лишь смех Маши слышит, локоны светлые сжимает – не такие. Руками плечи оглаживает – у Московской острее, от тяжести вечной. Вся насквозь не такая, красивая бесспорно, но не Мария. А зачем она ему тогда? Пьяное осознание бегло расходится, Романов потаскуху отталкивает, грубо, руки плохо слушаются, на действие получает недовольный выкрик, мимо ушей пропускает. А что там с его Машей, но ведь Шура ненавидит ее, но как он может ненавидеть ту, которую любит уже несколько веков, на край света за ней пойти готов, в пропасть упасть. Слезы сами собой катятся, когда Питер не дойдя всего лишь несколько ступенек заваливается на лестничную площадку, оставляют крупными каплями влажные дорожки. Голову запрокидывает, неудобно упираясь о стенку, на дверь смотрит – уже наверняка ушла. И надежды не питает, что выйдет его Мария Юрьевна, сядет рядом, по голове дурной погладит и успокоит, к сердцу прижмет и больше не отпустит. А ведь в какой-то момент Романов и правда задумывается бросить, бросить и начать жизнь ради нее, ради собственного солнца, которое исправно светило ему всю блокаду, питало надежду на спасение, на светлое будущее, которое сейчас губит какой-то Шура. Московская о стол деревянный рукой опирается, а внутри так и вьется чувство вины, огромное, необъятное, наровится задушить. Сама не понимает в чем же провинилась, где ошибку допустила, да от того и не понимает, что не помнит ничего. А по тем крохам, которые всё-таки уцелели сказать ничего невозможно. Пропадет же без нее, пропадет. Выдыхает, обиды любые готова простить, смириться с этим периодом, достать его со дна. Сумку на плечо вешает, дверь так и не закрыла, каблуки надевает – больше нечего. Только на площадку выходит, как смотрит вниз и видит – Шура. Дойти не смог. Мария сумку бросает, вешает прям на дверную ручку, по ступеням сбегает, так будто ничего и не случилось ранее, будто совсем юный Александр Петрович натворил дел и вернулся домой, глаза опустив. Не плачет, совесть железная не позволяет, садится рядом, рукой еле-еле щеки его касается, слезы смахивает и слышит, тяжёлое, считай что гробовое "прости". Чувствует как обнимает ее Саша, насколько может, а Маша голову его гладит, к себе прижимает, отвечая ни на тон громче: "я виновата. Прости меня". И в этой кромешной тишине Зарождается Надежда На светлое Будущее.