Логос

— Огонь к огню, — шептали из пустоты лимба. — Огонь к огню. Из огня вышедши, в огонь и уйдешь. В безначальной тьме, как в дни, когда великий Дракон ещё не проснулся, стояли они — друг напротив друга, неподвижно и напряжённо, и были подобны двум звёздам, рождённым из ничего: она — алой, до того ярко горело её сердце; он — фиолетово-чёрной, тусклой и умирающей. «Такими мы были, когда отделились от Дракона, — подумала Блум. ― Огненными духами, ещё не отыскавшими себе тела». Блум покачала головой, стряхнув наваждение — но шёпоты никуда не исчезли. Она слышала их — и он слышал; она видела, как в душной мгле — о, до чего же здесь жарко! на губах солонел пот — прячутся, поджидают его ведьмы, и он видел их тоже. Но виднее всего был след ужаса в глазах Валтора — и Блум не знала, кого он боится больше. — Напрасно ты пришла ко мне, — наконец произнёс он. — Я не в силах вернуть тебе трон, ты по-прежнему правишь призраками. Блум сжала зубы ― нет гнева, нет гнева! ― деве-воительнице, осмелившейся спуститься в логовище змея, не к месту думать о том, как радостно было бы умыться его кровью. Валтор знал, что ненавистен ей ― и всё же чаровал её взглядом, как алый василиск, покрытый кобальтово-рубинной чешуёй, таящийся в расщелинах раскалённым полуднем, и огненный дракон, заворожённый, смирялся и с тревогой свивался у девьих ног. Было в Валторе что-то, заставившее её на миг окаменеть. — Я пришла убить тебя, — еле вымолвила Блум. Но Валтор лишь грациозно отмахнулся от неё. ― Ах, королевна-мстительница... Красивая, как мать. Безрассудно-смелая, как отец. И, надеюсь, в скором столь же безукоризненно мёртвая. Блум не дрогнула. О, слишком часто представляла она, как пронзает копьём дракона, пожравшего короля и королеву (несмотря на его мольбы!) ― и как они, залитые светом, выходят из распоротого его чрева... Порой казалось, что она убила бы его, растерзала ― даже если бы пришлось навсегда попрощаться с ними, но теперь, зная об обмане, хранила молчание ― и только лукавые загадки ведьм да каменные, печальные лики лишали её рассудка. — Не утруждай себя ненавистью, ― продолжил Валтор, повернувшись к ней спиной. И Блум скривилась, уязвлённая его жеманством. ― Твоя сила возникла из... нелюбви ко мне, что само по себе лестно. Но ты не права, отвергая тень. И правда: он был подобен тени, отпавшей от человека — с тем, чтобы жить самовольно ― но всё же являющей собой мрачное отражение того, кто встал когда-то напротив света. И отчего-то Блум казалось, что отражение это — её. ― Ты знаешь, что в начале был огонь. Он не был зол или добр, но таил в себе как добро, так и зло. Я не Тёмный феникс — опасное, голодное пламя, испепелившее самоё себя, готовое перегрызть драконову глотку — я то же, что и ты. Подобное тянется к подобному. Разница лишь в том, что твоё пламя возросло из любви, облечённое в человечью форму — светлое, как яблоневый цвет; моё же — упало в пустоту, соткалось из мглы и зла. — Однако мы схожи не больше, чем латунь и золото, — тихо, но гордо ответила Блум. Пустые слова не трогали её ― Блум понимала: Валтор тянет время в надежде, что она усомнится, отступит. Поистёрся бархат, из ран и ссадин сочилась тьма, что была у него вместо крови; чёрным, дымным был его кашель — и дыхание стало прерывистым, будто механизм, служивший веками, начал слабеть и изламываться. Было в нём что-то неживое, искусственное. Точно битвы посбивали с него не человечность, нет! — человекоподобность, обнажив металлический блеск когтей и кожистых крыльев, так ревностно им скрываемых. И оттого, быть может, так легка была мысль о его смерти. Но всё-таки, как бы мерзки ни были древние ведьмы, Блум дивилась их искусству. Лилис вылепила из пурпурной, потерянной во тьме искры его образ, вырезала из бледной кости лицо; Белладонна вынула собственный глаз (достойная жертва! пусть вскоре на его месте и вырос новый) и отдала слепому голему ненавидящий, презирающий слабость взгляд, да кусок льда — то ли осколок дыхания белой змеи, то ли исчерна-стеклянную брызгу обсидиана — вложила ему в грудь; Тхарма же, благоволящая раздору, соткала злой нрав и отчаянную гордость. Не для того ли долго и любовно взращивали они его, чтобы теперь, подобно скульптору, недовольному работой, смять в кулаке — и позабыть о вековом разочаровании? На мгновение Блум стало жаль Валтора — той жалостью, что сопутствует расколотой статуе или изрезанному холсту: об истинной скорби не было и речи. Но он понял её ― и оскорблённо, спрятав убожество за улыбкой, обернулся. Пространство сжималось. Тёмная искра тянулась к светлой — и чем ярче, пламеннее горела Блум, тем бесцветней, бледнее становился он. И Валтор шёл из тьмы, оплетающей его упругими, плотными щупами, к огню — и каждый шаг давался ему с трудом: неужто распадающееся тело более не подчинялось ему? Он шёл — и Блум ощущала его огонь, и отзывалась на него, сама того не желая. — Ты всегда чувствовала меня, — сказал Валтор, словно прочитав её мысли. — Когда в твоём сердце рождалась ярость, колкая и неуместная — такая стыдная! — ты думала обо мне. Когда ты, опалённая своим же огнём, сходила с ума от бессилия ― я был рядом и утешал тебя. Когда тобой завладела тьма — ты была так схожа со мной!.. Подойди, Блум. Посмотри на себя во мне. Его шипение, мягкое и сладостное, обволокло её, но разум остался на диво чист. Блум знала, кто стоял перед ней, но не боялась — он был слаб, не опасней ядовитого клыка, вырванного из пасти мёртвого змея, что лишь кажется мёртвым — и приблизилась к нему: осторожно, помня о былых притворствах ― и в мыслях своих уже подняла меч, чтобы пригвоздить его к пустоте. И она подошла так близко, что его огонь ожил. Валтор схватил её за горло, больно и зло — так впивается в тело колючая проволока. Под огнисто-серой коркой углями тлела ярость — и сейчас он, умирающий, потерявший прежний облик, вдруг вспыхнул — но пламя это было тёмным, полным копоти. Блум подумала, что таким и должен быть дракон, смертельно раненный девой ― извивающийся, язвящий её когтями в тщетной злобе. И поджала губы, словно не он, а она держала его за горло. — Твой огонь так нежно жжёт, — усмехнулся Валтор. — Мне даже почудилось, что мы снова вместе ― как тогда, внутри Дракона... И всё же тьма неизбежно поглощает свет, о прекрасная, безрассудная королевна. Он небрежно отпустил её, почти что оттолкнул ― но тотчас же, словно извиняясь за грубость, его ладонь скользнула по белому, в россыпи золотисто-медовых веснушек плечу; пальцы очертили вены, снующие под прозрачностью кожи, безразлично тронули запястные косточки... ― и там, где Валтор касался её, проступали мглистые пятна-ожоги. Но когда он, лукаво взглянув на неё, коснулся груди, Блум обуглилась до самого сердца. Она смотрела, как мрак, повинуясь Валтору, наполняет её, но не чувствовала страха ― и изумлялась тому, как невесомы и трепетны касания рук, способных причинять лишь боль. Так воительница, сняв шлем, позволила великому змею лечь ей на колени ― и не вскрикнула, уколовшись о чешуйчатые иглы. Он поцеловал её шею, уже тронутую чёрным, и чуть приоткрытый в возмущённом вздохе рот — и Блум ожгло тьмой. Дракон внутри неё ― светлый, ласковый дракон, хранящий деву от неправедности ― ощерился и зарычал, и очи его налились алым. — Давай же, ― прошептал Валтор, отстранившись от неё. ― Убей дракона ― и увидишь, что станет с тобой. Но, растерянная и обожжённая, Блум была до странного спокойна. Дева вдруг ожила, усыплённая ворожейной, ни на что не похожей песней дракона ― и меч, лежащий поодаль, вновь оказался в её руке. Она отрешённо дотронулась до его плеча и замерла, сливаясь с бархатной мглой. — Огонь к огню, — чуть слышно сказала Блум, сдёрнув с шеи крохотный сосуд. Но она угадывала ― безошибочно, по язвительно-жестокой, кривой ухмылке ― что против тьмы, подаренной ей Валтором, все заклятия бессильны. И потому сердце, обвитое злом, почти не билось, когда гибельное, извращённое его пламя угасло навсегда.