История болезни

В эту ночь Чонгук не спит. Мальчишка вообще любит спать, он легко может уснуть даже в собственном шкафу. Но сегодня не получается. Даже в родной, пусть и скрипучей, постели. Белье здесь чистое, комната знакома до каждой мягкой игрушки. До каждой разбросанной баночки с кремом старшего сводного брата, что сопит на верхней койке. В наушнике бубнит самый узнаваемый для него голос, под который сон захватывает за минуты. Сам Гук с уже высохшими после вечернего душа волосами. Все идеально для долгого и продуктивного сна, из которого его вытащит солнце за окном и запах кофе с кухни, который Чимин обязательно сварит, чтобы проснуться для работы за компьютером. Но Чонгук не спит. Закрывает глаза, слушает видео на ютубе, но не проваливается в забытие, как и всегда. Может, много спал днем? А может, не достаточно устал? Но, скорее всего, организм просто понял, что этот побег от реальности больше не помогает. И мозг атакует вопросами, которых у мальчишки быть не должно. Все же хорошо. Все стабильно и нормально. Только самого себя не обмануть. «Зачем это все?» «Что меня ждет?» «Почему меня любят?» У Чонгука прекрасная жизнь. У него есть любящий парень, свора потрясающих друзей, что умрут за него, если потребуется. И старший брат, что вечно занят, но всегда даст понять, что Гук нужен и любим. Да, у Чона проблемы с работой. Да, он не в ладах с мамой. Да, любимое дело он так и не нашел. Но он все еще добрый, веселый и эрудированный. Чонгук всегда придет на помощь, готовый выслушать и сделать все, что в его силах. Он прекрасный собеседник, который разбирается во множестве вещей и всегда сможет развить диалог. Чонгук живой, само олицетворение слова «жизнь». Но вот уже месяц его отравляет депрессия. Со стороны не заметно, ведь он улыбается, встает с постели, принимает перед сном душ. Но он не спит, а даже перечисленные бытовые действия отбирают слишком много сил. Еще и организм дает сбои, отключая аппетит без ведома хозяина или выскакивая простудой на носу. Чонгуку казалось, что месяц отдыха с Чимином на квартире, где они вместе росли, его развеет и даст глоток воздуха на деятельность, в которой он найдет себя. Но каждая мелочь расстраивает. Все, что раньше можно было спустить на тормозах, отзывается болью в груди и вопросами в голове. Все же депрессия – это диагноз. Причинно-следственный. В таком состоянии Чон минимально может контролировать свои «обидки». Прикусить язык, чтобы не обидеть брата, когда тот погружается в работу, хотя они должны были посмотреть фильм. Или проглотить свою обиду, когда Намджун не пишет, пока они не живут вместе на время отпуска. Ведь пусть они и встречаются, но тот тоже занят работой или слишком устал, чтобы проявить внимание своему парню, у него же тяжелая работа, которая кормит их двоих, пока второй уволился отовсюду. Чонгук все всегда понимает, если дело касается обстоятельств других. Он перемалывает в себе мелкие несущественные обидки. А те копятся внутри и вылезают бессонницей, болезнью или концентрируются внутри агрессией, что тоже никогда не найдет свой выход. Они копятся от обид даже на самого себя, ведь он мог пойти учиться на высшее. Мог найти еще работу, пока его прошлое место закрывалось. Мог показать, что ему больно и плохо раньше, а не прятать все в себе, убегая от проблем, чтобы не доставлять их близкому окружению. Самое смешное – даже поняв происхождение своих внутренних переживаний, они никуда не уходят от Чонгука, пожирая его изнутри маленькими укусами. Самый близкий из доступных людей, не считая Чимина или Намджуна, понимает состояние своего тонсэна прекрасно. Юнги такой же подавленный. И такой же «живой». Противоречиво внутреннему состоянию «живой». У него много талантов, возможностей реализации больше, чем у Чонгука. Но проблемы внутри – те же. Такие же панические атаки и внутреннее переваривание проблем. Поэтому они и дружат. В большей степени молчат в компании друг друга или тихо смеются после фразы «О, у меня тоже.» Юнги наблюдает состояние мелкого уже на протяжении двух или трех месяцев. Видит, как тот все в себе сдерживает, откладывает что-то на «потом». Юнги наблюдает, как тонсэн курит перед рабочим местом, что скоро вот-вот закроется, взатяг, едва выпуская из легких никотиновую отраву, которая притупляет чувства. Мин сам так спасается от нахлынувшей депрессии. Поэтому он хмурится, говорит, что придумает что-то. Заваривает любимый чачжан-мен для младшего или покупает пачку сигарет. Делает все, что в его силах, чтобы дать хоть каплю серотонина мозгу, который поглощает безжалостный паразит депрессии. Так проходит еще месяц. Внутренние переживания накручены настолько, что появляется тревожно-депрессивный синдром. Пальцы дрожат, даже когда они держат увесистую камеру. Чон любит фотографию, даже должен пройти обучение уже осенью, чтобы точно получить работу. Но руки потряхиваются, а фотографии выходят смазанными не смотря на настройки выдержки. Даже написание текстов для музыки, которой Чонгук все обещает себе и Юнги заняться, выходят лишь депрессивными рифмами об одном и том же. Громкие звуки заставляют впадать в ступор. Но оно же пройдет само, да? Вот сейчас приедет его лучший друг Сокджин и точно… Пройдет. Джин все же приезжает. Он живет в Сеуле, учится на режиссера. В нем энергии хватит на трех депрессивных Чонгуков. У парня постоянно новые знакомства, желание увидеть все музеи Пусана и посетить все квартирники. Но больше всего желание просто провести время с Чонгуком. Они зовут друг друга семьей, ведь давно знакомы, понимают с полуслова. Сокджину не нужно говорить, что Гук обидел его, когда обещался выезжать гулять в центр, но сам валялся на постели и смотрел в потолок в маленькой квартирке на окраине Пусана. Потому что он понимает и не обижается, на самом деле. А Чонгук не понимает, ведь заслужил за свое «депрессивное дерьмо» обиду. Но ее нет. На него никто не обижается, все все понимают. Сокджин уезжает, не переставая звонить каждый день, чтобы отвлечь смешным диалогом. Намджун записывает его к психиатру, обещая, что после курса лечения Чонгук вновь станет «собой». Но за недели, проведенные с расстройством, Чона это больше не успокаивает и не отвлекает. Разве то, кем он является в эти секунды, минуты, дни и недели – это не есть «он»? Сначала казалось, что правда надо лечиться. Особенно, когда обстоятельства вынуждали куда-то ехать, а звуки улиц и людей доводили его до судорожного дыхания и неконтролируемых слез. Раньше Гук рвался вперед всех, ходил в день не меньше десяти тысяч шагов, заводил знакомства прямо на улице. Сейчас же все это вызывает панику. В такие моменты Чонгук правда забывает, кто он, а в голове только и горит неоном надпись «Страшно». Но сейчас… Когда даже дома нет сил. Когда нет желания ни к чему… Еле тлеющая жизнь в здоровом теле заставляет голову вновь тревожиться. «Это я?» «Это навсегда?» «Это надо лечить?» «Это не б е с п о л е з н о лечить?» Выходить из дома – страшно. Встать с кровати – страшно. Неправильно лежащая подушка – страшно. Только Чонгук привык к этому страху. Надо было говорить о нем громче. Кричать что есть сил. Лить слезы и бить стены руками. Тогда бы ему помогли раньше. Но он всегда все решал сам. Не хотел никого нагружать своими проблемами, у всех же и своего хватает. И даже когда близкие говорили, что его загоны тоже важны, он вспоминал детство. Мама прекрасная женщина, которая растила сына, как могла. Но в одиночку подобное давалось не легко. Она хотела, чтобы у сына все из базовых потребностей было на достойном уровне, поэтому пропадала среди любовников-спонсоров и двух работ. Даже ради одного спонсора переехала из Пусана. Ее сын так сменил три школы, а в четырнадцать стал жертвой насилия одного из маминых любовников. Но всегда на любые мальчишеские: «Мам, тут такое случилось…» он слышал только «Не смертельно, разберись сам, я занята.» Вот это и перекочевало во взрослую жизнь. Нужно все решить самому. Остальным некогда, даже когда они говорят обратное. За Чонгука волнуются все. С каждым днем все хуже, подняться с постели сил уже совсем нет. Ожидание, когда Намджун вернется с работы, кажется пыткой. Парень ворочается на кровати, пытается забить голову дорамами, музыкой, ютубом. Но в итоге мысли под коркой сознания громче. И звучат они голосом осуждающей матери, что столько финансов вложила в воспитание полноценного человека. Точнее, личного помощника. «Все работают, заняты делом, а ты лежишь.» «Тебе двадцать один год, а ты сидишь на шее у своего парня.» «Вот нашел бы девушку, сразу бы за ум взялся, а тут разнежился, пока за ним ухаживают.» «Надо было идти высшее получать, с корочкой сразу бы работу нашел!» «Не стыдно спать, пока другие трудятся, чтобы тебя прокормить?» Воздуха в легких в такие моменты не хватает. Гук начинает задыхаться, тело трясет и бьет ознобом, а из глаз непроизвольно брызгают соленые слезы, скатываясь кривыми дорожками по щекам. Он лежит, словно душевно больной, глотая слезы и пытаясь сосчитать до десяти, загибая палец за пальцем на каждой руке. Чтобы мысли стали тише. В такие моменты с работы возвращается младший брат Джуна, Тэхен. Беззаботный малый, перебравшийся из деревни в город побольше, под крыло старшего. Чонгуку стыдно даже перед ним. Когда они с Джуном навещали его еще в начале отношений, парень казался младшему кумиром. Идеальной партией для своего брата. А теперь, когда он живет с ними, пока не поступит в колледж и не съедет в общежитие, он видит, что никакой Чонгук не «крутой». Да, он убирается и готовит. Но в основном лишь лежит и тревожится. Раньше Чонгук был не такой. Раньше был настоящий Чонгук? Или эта версия – настоящая? Было время, когда Чон работал дистанционно, параллельно совмещая это с помощью маме на заводе в ночные смены и днем работая в еще одном месте. Раньше он успевал и с друзьями гулять и так же справляться с работой по дому. Раньше… Может, он выгорел? Слишком много на себя взял? Ссоры с Джуном, сопровождающие их каждый день, потому что они тогда еще только «притирались» друг к другу, и вовсе добили? Чонгук задается этими вопросами каждый день, борясь с рвотой от навязчивых мыслей. Кажется, он знает ответ. Кажется, уже поздно. Знакомая женщина-психиатр смотрит на парня, хмуря тонкие, подведенные карандашом брови. Рядом с уже поставленными год назад «тревожно-депрессивное» и «обсессивно-компульсивное» на компьютере добавляется «эпизодическая пароксизмальная тревожность» и «деперсонализация». Теперь это красивый и ровный список уже из четырех диагнозов. Чонгук смеется. Он все свои детские страхи, обиды и ранние эпизоды взросления прикрывает шутками и улыбкой. Но сейчас смех становится истеричным, по лицу вновь слезы градом. Они капают с подбородка и разбиваются кривыми подтеками о черную джинсу на коленках. Психиатр думает о путевке в психоневрологический диспансер. Чонгук думает о стыде. Намджуну не нужен псих-невротик рядом, что убирает квартиру с хлоркой по два раза на дню и плачет оставшееся время, не в силах найти работу, чтобы облегчить их финансовую жизнь на троих, включая брата старшего Кима. Чонгук думает о безвыходности. Таблетки, капельницы и месяц лечения на больничной койке под присмотром врача дадут ему после себя три месяца на попытку вхождения в социум, но посещение врача станет необходимостью, а отметки из справки – клеймом на всю жизнь. Чонгук думает о смерти. Думает чаще, чем следовало бы. Обходит дороги с мчащимися машинами стороной, так как от мыслей о быстрой кончине мозг ловит эйфорию, а в ногах появляется дрожь. Намджун общается с ним уже не на равных, а как с ребенком. Сюсюкает, кормит с ложки, выдает таблетки по расписанию и гладит по спине, чтобы парень хоть раз спокойно заснул, потому что ему помогает такое комфортное, пусть и будто детское, обращение с ним. Юнги, лучший друг, что уезжает скоро в Америку, видит в Гуке отражение всех своих собственных страхов, качая головой и беря с мальчика обещание «выжить». Чимин плачет, потому что у него у самого выгорание из-за работы и сердце за брата болит. Джин вздыхает, ведь даже он, вечный оптимист, понимает, что ничего существенного сделать не может. А Чонгук не может уснуть. И не может сказать, что готов мириться с жизнью, полной диагнозов и химических соединений в белых пилюлях. Ему есть для кого бороться. У него есть к чему стремиться. Но его жизнь – это и не жизнь вовсе. Это история болезни.