лишь до утра

её тело в лунном свете казалось пудровым, словно лепесток дикой розы в утренней росе. грудь, с дорожкой пота между ложбинок, тяжело вздымалась и с некоторой истеричностью опускалась, девушка не могла отдышаться. от волос пахло водой сидорового озера — он знал, что на сбегала туда с купальни монахинь и мылась только в нём. её тело источало запах неготового вина: запах только что раздавленных чистыми ногами сотен виноградин, дубовые бочки ледяной воды, пот на лбу от усердной работы. ноги, стройные и красивые, влажные бёдра и промежность от ночной ласки блестели в лунном свете. лобковые волосы, предательски портившие её точёные рельефы живота, бёдер и рук. будет ли в мире хоть одна женщина, которая могла бы также изящно и непринужденно лежать на барной стойке после тайного ночного куннилингуса? от каждого участка её тела шел аромат: терпкий, стойкий, въедающийся в разум. он ощущал себя жаном-батистом гренуем*, но его не влёк запах, его влекло тело и она, источающая этот аромат. ему хотелось вдыхать её, сжимать бёдра в порыве страсти, слышать шлепки, ощущать боль от её царапин на его спине, сжимать грудь, слышать стоны в унисон, задыхаться вместе, смотреть на её макушку ниже его пояса. это будет только ночью, только за барной стойкой брата, на берегу озера, где-то на диване в их доме. только сейчас — любовники. завтра утром они снова будут капитаном кавалерии и монахиней собора барбатоса. утром снова — кэйя и розария, товарищи и собутыльники. но сейчас он снова утягивает её в поцелуй. до рассвета остался всего час.