Наедине

      Всё начинается с малого, так что Изуку даже не сразу осознает, что происходит что-то необычное. Просто чуть больше прикосновений тут и там, временами – долгие, задумчивые взгляды, которыми одаривает его Кацуки, которые бросают его в жар по непонятной причине, иногда – совместные спарринги, которые Кацуки прерывает ни с того ни с сего, чтобы "отойти освежиться", может быть чуть больше времени, которые они проводят исключительно вдвоём – вечера "только для нас с Изуку", куда Каччан отказывается приглашать их общих друзей, которые они проводят за совместным просмотром каких-нибудь фильмов или за тихими неторопливыми разговорами о последних новостях, режимах их тренировок или даже о планах на будущее, которые на удивление сплетаются друг с другом прямо в процессе.       Изуку не видит в этом ничего необычного, хотя ему, наверное, стоило бы, потому что Кацуки не является особо тактильным человеком. В большинстве случаев, когда к нему тянутся и прикасаются другие, он в лучшем случае просто терпит, стиснув зубы, тем удивительнее, если подумать, как часто сам Каччан, по собственной воле, старается оказаться в личном пространстве Изуку.       Может быть всё дело в том, что он чувствует себя удивительно комфортно и приятно, когда Кацуки рядом с ним, поэтому ему кажется почти естественным, что светловолосая шипастая голова ложится на его плечо, а широкая ладонь находит своё место на его талии, когда они сидят вместе в полутемной комнате, пока смотрят какое-нибудь кино или документалку. Близость горячего тела Каччана рядом со своим совсем не в тягость, и Изуку прижимает собственную голову к чужой, слегка потирая лицо о немного пахнущие цитрусовым шампунем шипастые волосы.       Раньше он не раз, со смутной непонятной горечью в душе, наблюдал за тем, как Киришима небрежно кладет локоть на плечо Кацуки или опирается на него всем телом, так что он не видит ничего необычного в том, что Каччан в какой-то момент, когда их с Изуку дружба начинает налаживаться, начинает делать то же самое с Изуку. Ну и что с того, что Кацуки иногда заходит немного дальше, прижимаясь к нему сзади и устраивая голову на его плече, чтобы заглянуть в блокнот, в котором Изуку в тот момент пишет, или телефон, в котором тот просматривает свежие битвы со злодеями, а иногда даже сделать одно-два замечания?       Изуку бывает особенно рад последнему, потому что порой он совершенно отключается от реальности, уходя в собственные мысли, и насыщенный, теплый, густой, будто патока голос Каччана, мягко возвращает его в настоящее, не пугая и не заставляя вздрагивать – не говоря уже о том, насколько меткими и интересными бывают его наблюдения.       Да, разумеется, они оба получают свою долю удивленных и подозрительных взглядов со стороны одноклассников, но к тому моменту Изуку настолько привык быть в центре внимания, зачастую даже далеко не благосклонно настроенных к нему людей, что почти не замечает их: что он, что Кацуки всегда были немного "странными". Со временем даже их одноклассники просто принимают всё происходящее как часть их странной динамики отношений и не задают лишних вопросов.       Как-то само собой выходит, что они оказываются рядом друг с другом даже во время совместных вечеров класса: если не с самого начала вечера, когда каждый проводит время в разных компаниях, то ближе к середине или к её концу. Изуку может в какой-то момент уйти в уборную, а вернувшись почти неосознанно первым делом найти в комнате пепельно-светлые волосы и, не долго думая, направиться прямо к Каччану, который без вопросов либо сдвигается, чтобы освободить ему место, либо бесцеремонно спихивает сидящего рядом человека, тут же притягивая Изуку к своему боку.       А порой оказывается, что он сам увлеченно говорит с кем-то из своих друзей, когда диван рядом с ним прогибается под чужим весом, а потом Кацуки укладывает голову на его колени: чаще всего, просто для того чтобы заснуть. Каччан по-прежнему придерживается своего строгого распорядка дня, даже на третьем курсе, так что даже в те дни, когда он пренебрегает им ради "общеклассных вечеров", усталость нередко одолевает его настолько, что он засыпает где-то на середине. Изуку иногда отвлекается от своего разговора, чтобы подложить ближайшую подушку под его голову, а потом возвращается к разговору, продолжая теперь рассеяно перебирать густые волосы под своими ладонями, чувствуя себя примерно так же, как если бы он оказался где-то гостях и был единственным, кого выбрал сварливый самовольный хозяйский кот. В такие дни, когда все наконец-то расходятся по комнатам, он без особого труда поднимает спящего на руки и осторожно, стараясь не разбудить, относит Каччана в его комнату, от которой у него есть собственный ключ. Справедливости ради, иногда он замечает, что Кацуки просыпается где-то на полпути и просто притворяется спящим дальше, но Изуку никогда не дает ему знать, что догадался.       Изуку просто воспринимает всё это как часть возрождения их когда-то пострадавшей дружбы, стараясь не надеяться и не видеть чего-то, чего на самом деле может и не быть.       В конце концов, в детские годы, когда они оба еще были совсем малышами, они были почти неотделимы друг от друга, проводя буквально каждую доступную минуту, которую только могли себе позволить, рядом. В те годы Изуку с искренним любопытством спрашивал маму, почему Каччан не может быть его братиком, а Кацуки – как тетушка Мицуки позже рассказывала со смехом, сопровождаемым разъяренными воплями Каччана – упрашивал её как-нибудь породниться с тетушкой Инко, чтобы "она с Зуку могла просто жить у нас!".       …он, вероятно, просто слишком старательно обманывал себя, в глубине души осознавая, что он и Кацуки уже давно не дети. И что нет абсолютно ничего братского в тех мыслях, которые посещают его о Каччане по ночам и которые он так старательно гонит от себя при свете дня.       Но ему просто слишком тяжело поверить в то, что Кацуки действительно может хотеть от него того же, что и он сам.       Однако Изуку в конце концов получает весьма однозначное и понятное подтверждение тому, что это действительно так. Они вновь оказываются наедине в комнате Каччана, на этот раз для поздней учебной сессии: на носу важные экзамены, и учебная нагрузка на последнем курсе велика, как никогда, и дневных часов просто не хватает. Затем освещение слегка мигает, а потом вся комната становится темной – Изуку даже не осознавал до этого момента, что уже так поздно.       К счастью, они не оказываются в абсолютном мраке – света из окна вполне достаточно, чтобы различать формы и силуэты, и Изуку видит, как Кацуки двигается в темноте, чтобы занять место на полу рядом с ним. Сердце вдруг начинает биться сильнее, потому что, несмотря на то, сколько времени они проводили здесь вот так вместе, в полумраке это ощущается как-то иначе.       Более интимно, значительнее что ли. Близость Кацуки теперь ощущается острее. Плечо Каччана прижимается к его плечу, в темноте отчетливо слышится его дыхание, и молчание не кажется неловким, а полумрак как будто накрывает их обоих плотной прозрачной пеленой, скрывая и защищая от окружающего мира.       Когда шершавая мозолистая ладонь скользит по его щеке, Изуку это кажется почти совершенно естественным, поэтому он позволяет повернуть свою голову в сторону и втянуть себя в неторопливый, почти ленивый поцелуй – тягучий, томный, упоительный. Почему-то раньше ему казалось, что их первый поцелуй с Кацуки, если когда-нибудь он случится, будет торопливым, неряшливым, болезненно коротким, но они оба словно каким-то образом находят свой ритм, растягивая удовольствие и смакуя каждую секунду.       Из-за своего неудобного положения, в какой-то момент Изуку приходится оторваться ненадолго, и нуждающийся недовольный звук, который вырывается из горла Кацуки, пробегает по всему его телу вместе с легкой дрожью. Он быстро сдвигается так, чтобы теперь быть лицом к Каччану и вновь, не говоря ни слова, тянется к его губам, которые уже встречают его на полпути.       Кацуки на этот раз кажется более нетерпеливым, словно эта короткая пауза уже успела вывести его из себя. Изуку невольно улыбается ему в губы, и тот, явно заметивший это, покусывает его собственные в наказание. Короткий жалобный стон, который вырывается из горла Изуку, заставляет их замереть и как будто зажигает кровь обоих с новой силой.       Изуку не знает, как давно его руки обвились вокруг шеи Кацуки, но чувствует, когда одна рука Кацуки обхватывает его талию, а вторая оказывается в его волосах. Мягким, но плавным жестом его толкают вниз – а потом Изуку обнаруживает, что уже лежит на спине: одна рука Каччана всё еще на его затылке, удерживая в защитном жесте, который не позволил бы голове Изуку столкнуться с полом, зато вторая уже нашла дорогу под его футболку и вовсю скользит по открывшейся ей голой коже.       Кацуки теперь нависает над ним сверху, твердо зажимая коленями бедра Изуку, и вес его тела ощущается таким настоящим, удивительно приятным и желанным, что у Изуку не остается больше никаких сомнений в том, что всё происходит в реальности, а не в его расшалившемся воображении. Сколько раз они оказывались в похожем положении на матах, и, разумеется, в фантазиях Изуку так часто вспыхивали мысли о том, что еще они могли бы сделать, будучи так близко, но ни одна из них почему-то не вела ни к чему настолько нежному, глубокому, правильному, как то, что он чувствует сейчас.       Лицо Каччана вновь приближается к его собственному… и комната заливается ослепительной вспышкой света, которая заставляет их обоих морщиться от неожиданной нагрузки на глаза – и вырывает из уютного мирка, в котором не существует ничего, кроме них двоих.       Кацуки кажется таким же удивленным, каким чувствует себя Изуку, и почти отскакивает от него, торопливо поднимаясь на ноги и прикрывая рот рукой. Алые глаза мечутся по комнате, пока не натыкаются на встающего Изуку, который не сводит с него глаз – и внезапно что-то в Кацуки меняется. Изуку наблюдает за ним, потому что на лице Каччана отражается что-то решительное и напряженное. Всё еще не сводя с Изуку глаз, он слегка встряхивает волосы рукой, поводит немного плечами, а затем широко разводит руки в безмолвном приглашении к объятию.       Не произносится ни слова, но Изуку знает, что ему дают выбор – как и то, что выбор этот очевидно очень важен для Кацуки, если верить напряженной линии его плеч, пристальному зовущему взгляду и стиснутым зубам. Почему-то это, в свою очередь, успокаивает любые признаки его собственного волнения. Есть что-то удивительное и невероятное в том, насколько очевидно Кацуки кажется затронутым происходящим.       Поэтому Изуку медленно поворачивается, слыша судорожный вздох позади, и идет в сторону двери – всего пару шагов. Изуку протягивает руку и нажимает на выключатель, расположенный на стене, погружая комнату в комфортный полумрак, позволяя темноте вновь укутать их своим защитным покровом.       Молча, он возвращается к Каччану. Наверное, им еще столько всего нужно сказать друг другу и объяснить, но почему-то кажется, что этим вечером слова и вовсе не нужны: по крайней мере, когда сильные, крепкие, такие любимые руки прижимают Изуку к себе, ему кажется, что Кацуки прекрасно понял его послание.