comptez jusqu'à dix.

"— Оши-сан давно не выходил из комнаты", — мысль, которая не даëт покоя Кагехире с того самого дня. С того дня учитель ведёт себя тише, грубее и ещё меньше стал появляться на людях. Теперь он почти не разговаривает с Микой, не ищет вдохновение во всём подряд и заперся на стоню замков в собственном мире-комнате. Мика мальчик добросердечный, временами даже слишком для своей юности и конечно, он не мог просто не беспокоится об Ицуки. А уж когда от тревоги и страха за другого человека собственный фарфор шеи сжимает нечно липкое, тёмное и склизкое, заставляя жадно глотать воздух с привкусом влажной соли, жмуриться, считать до десяти и хвататься за голову — тем более. Мальчик места себе не находил с того дня: метался по дому, по улицам, то днями вместе с Шу сидел не вылезая в заперти, то наоборот, возвращался только под ночь, боясь встретиться с той злобой в сиреневых водах чужих глаз, которую однажды увидев сразу же задохнулся в испуге. Но то было бесполезно — Шу не выходил из комнаты, совсем. Мика как-то попытался поймать его за завтраком, обедом, ужином — тщетно, только перепугался весь за чужое здоровье. Больше встретить хозяина дома он не пытался долго, а за это время воспоминания о ужасе и злобе, заключённой в глазах Ицуки успели позабыться и вовсе. И вот он снова пытается. — Оши-са-ан, вы не хотите есть?— нарочно долго тянет последние слоги и неприлично громко стучит в дверь Мика. Ответа, конечно же, не последовало. Разочарование появилось горьковатым привкусом на кончике языка, но вот так просто сдаваться он точно не хотел. От того скрип старой двери сопровождался мыслями о любимых цветах себе на могилу. Просторная комната в винтажном стиле выглядела...ужасающе. На место дотошного порядка, который раньше был в сортировке тканей по алфавиту, цвету и ещё какому-то признаку, о котором гость не ведал, пришёл абсолютный хаос, в котором можно разглядеть неаккуратные эскизы или кривые линии нот на смятых бумагах. Драгоценная ткань, за касание( из чистого интереса!) которой Кагехира однажды получил по рукам, теперь была разбросана по всему помещению и свисала даже с люстры. А сам хозяин этого творческого беспорядка был...погодите, а где он? — Оши-сан? Вы здесь? — Мика кладëт поднос на заваленый тем же бумажным снегом стол, предварительно чуть стряхивая с него мусор и с застывшей тревогой на кукольном лице ищет знакомую макушку. — Ты слишком громкий, — от хрипа над ухом Мика подпрыгивает, неосозданно хватаясь за сердце и резко разворачаваясь, неожиданно для самого себя. Вот и виновник всех бед собственной персоной, но радости от находки нет никакой — Кагехира сейчас желает спрятаться от этого взгляда как можно быстрее, пока не пришлось считать до десяти и глотать воздух, но его ладони перехватывают заставляя смотреть прямо в глаза, лишая возможности трусливо сбежать, — ты снова? Мика Кагехира смотрел прямо в глаза.

***

В чужой сирени он больше не тонул, нет, теперь он путался. Путался в тонкой синей пряже, что теперь впивалась в кожу, царапала по-кукольному румяные щеки и давила, давила, давила. Запутавшись в чужих глазах-сапфирах он словно становился настоящей марионеткой с пришитыми к телу нитями, шëлковыми волосами и в красно-черном кимоно. А эту самую марионетку определено пытались сломать. Впервые почувствовав это Мика испугался. Понёсся прочь из сплетений тëмных крон, закрывал уши и глаза, считал до десяти, жадно глотал воздух и извинялся, извинялся, извинялся, будто всё это пространство — запретно, для него уж точно. Бежал и падал, а нити всë сдавливали его шею, а голос в голове всë шептал и шептал о чужой никчемности, и, кажется, о чём-то ещё, но вслушиваться не хотелось, не сейчас. Очнулся Кагехира тогда сидя на чужом полу, до смерти бледный, нервный и перемезший. Ицуки тогда только недовольно головой качнул, цокнул и накинул на чужие плечи тёплую ткань. Но сейчас всë должно было быть иначе. История повторяется: острая пряжа, длинное кимоно и голос в голове. Мика закрывает глаза, вытягивает обвитые нитями руки перед собой и осторожно делает шаг вперёд. Тут же чуть ли не падает, спотыкаясь об очередной корень дерева и ранит румяную щеку. Но сдаваться он всë ещё не собирается. Ах, сколько решимости в этом мальчишке. — Глупая кукла, упадëшь — сломаешься. Не на долго заткнувшийся голос появился вновь. Мика вздрогнул. На этот раз — голос Ицуки. Посыл слов был отнють не приятный, но чужой голос не был груб, наоборот — непривычно спокойный и мягкий, будто он не о глупой кукле вещает, а шепчет слова любви на ухо, только ему. От этого Кагехира замирает с желанием открыть глаза и спросить оши-сана, что это значит. — Глупая кукла, не забывай считать удары. Резкость из чужих уст становится ведром воды на его дурную голову. Да, точно. Удары. Мика изящную ладонь прижимает к месту, где должно быть сердце и считает удары, но грудная клетка отвечает только глухой пустотой. Сердце у кукол не бьётся, не пропускает удары. Значит всë это — иллюзия, порожденная страхами и желаниями. От осознания шаги крепнут, а темнота больше не давит так сильно. Теперь он полон решимости дойти до конца. — Глупая кукла с уродливыми глазами, чего ты хочешь? Кагехира на этот раз пропускает грубость мимо ушей, всё внимание отдавая попыткам не споткнуться так уверенно шагая в кромешной тьме не известного места. Он мог ориентироваться в местности только с помощью осязания; хватать высокие кроны деревьев, постукивать по корням голыми ступнями и ходить словно зомби из кинг вытянув ладони перед собой. Это сложнее, чем ему казалось. От того и времени это занимает по меньшей мере пол часа, а то и целый час, время здесь определять сложно. Голос в голове становится всë тише, а земля под ногами превращается в...песок? В ту же секунду Мика останавливается, вдыхает солëный воздух и щуриться от порыва ветра. Кажущиеся бесконечными лабиринты из ветвей деревьев закончились так внезапно, оставляя куклу в недоумении касаться холодного песка измазанными в крови ладонями( и когда он успел их поранить?) и вслушиваться в оглушающий шум прибоя. Но радостные мысли быстро сменяются тревогой. Куда дальше? Прямиком в воду? Теперь он действительно приказывает утонуть? Мика недоверчиво знаки на водной глади чертит, смывает окровавленный песок с рук и поднимает голову. Только сейчас пришло осознание, что всë это время " уродливые" глаза были закрыты. В темноте их было открывать не за чем, если, конечно, он не хотел до смерти перепугаться какой-нибудь коряги и проснуться с теплой тканью на дрожащих плечах, и осуждающим взглядом. Кагехира поворачивается и открывает глаза. От этой картины он вновь хватается за несуществующее сердце. Прямо посреди пляжа лежал юноша в похожих на его одеждах. Красное кимоно было до ужаса идеальным, а вплетенные в розовые волосы цветы ликориса подчëркивали глаза феникса. Он был совершенным в своей красоте, никто бы не смог отрицать это. А ещё, никто не смог бы отрицать то, что он, кажется, был мëртвым. Кукла подбегает ближе, садиться на корточки, трогает пришитую к чужим пальцам голубую пряжу, что тянулась до самых пальцев Мики, поправляет цветы в волосах, аккуратно проводит по рукам ища пульс и потерпев неудачу отводит взляд от совершенного " человека" на песке. Шу сейчас напоминал больше каменную статую в музеях, нежели человека, всë в нем было до того идеально, что даже матушка-Смерть не тронула эту красоту, великодушно. «Идеальный, идеальный, идеальный, но не живой, не правильный.» — Я ведь не настоящая кукла,— Мика мыслит в слух. Подходит ближе к морю, снова встаëт босыми ступнями в воду, не отрывая взгляда смотрит на луну и поднимает к ней одну из рук,— и глаза у меня уродливые, и двигаюсь я не правильно. На по-кукольному ярких губах появляется нежная улыбка. Он, кажется, обо всём догадался. А ещё луна этой улыбкой была совсем ослеплена и трусливо скрылась, не желая признавать поражение. От того на какое-то время Мика вновь погрузился в кромешную тьму, как в том лесу, только теперь он не боялся — знал, что почти дошёл до конца и знал, что почти нашëл настоящего Ицуки Шу. Впервые за вечность в этом странном пространстве стало светло. Мика смотрит на свои ладони — на тех ни следа от голубой пряжи. Касается волос, кистей рук и прикладывает руку к сердцу — оно не отвечает тишиной, теперь оно бьëтся торопливо и Мика едва успевает считать удары. Досчитывает до десяти, выдыхает и заправляет намокшую черную ткань штанов. В воде стоял человек — не идеальная кукла, с этими уродливыми глазами и самой нежной улыбкой. На берегу стоял точно такой же.  Человек на берегу ни произносит ни слова, только ладони к небу тянет. Мика вторит его движениям. Теперь этот скучный пляж — сцена, где они творят искусство. Красота, печаль, радость, злость — все нахлынувшие волны чувств были отражены в изяществе пируэтов. Каждое не сказанное в слух слово читалось в движениях, говорить не нужно было и вовсе. Сейчас ничего не было важно; только строки заключённые в движения, чувства заточенные в пируэтах и чужие губы изогнутые в самую прекрасную улыбку.            

***

— Вот и как ты дошёл до туда, недоразумение?— Шу садиться рядом, горячую кружку передаëт в руки и с неподдельным интересом смотрит на собеседника. А тот не прекращал улыбаться как от сна очнулся и от Шу тоже не отлипал вовсе, вот же боль головная. — А чего терять мне было, Оши-сан?— Мика ещё ярче улыбается беря в руки напиток и только после пары торопливых глотков ( дурень, обжёгся ведь) продолжает,— и те слова были заслуженные. — Не были,— от резкости в чужом тоне Кагехира чуть горячую кружку на себя не роняет ( ну и почему он такой неаккуратный? сплошная головная боль) и самым невинным взглядом смотрит на учителя. Шу от этих щенячих глазок скрыться куда подальше хочется. — А? Ицуки встаëт со своего места и, кажется, сомневается в своëм решении, но все-таки подходит ближе. Чуть наклоняется, что бы с сидящим одного роста быть и руку тянет ближе. Мика весь напрягается, пугается, что не дай бог его ударят( ну и от куда такие мысли, балда?), а после ещё шире глаза раскрывает. — Не уродливые, нет, прекрасные, — Шу легонько проводит где-то возле чужих век. Голос — спокойный и искренний, настоящий,— и...кхм, спасибо тебе. Ответом служит самая искренняя улыбка.