Глаза Вселенной

И я пытаюсь приподняться Хочу в глаза ей поглядеть Взглянуть в глаза и разрыдаться И никогда не умереть

Его корабль разбит. Металлические обломки разбросаны повсюду, кое-где бушует огонь. Филза выброшен на бесплодную, каменистую землю. Высоко в небе сплошь звёздный купол ночи. Зрение помутнело, в глазах плясали чёрные пятна, то разрастаясь, то сжимаясь, вызывая головокружение и тошноту. Горло сжалось. Он едва ощущал, что всё ещё пытается дышать: тяжёлый и душный, но при этом холодный и разряженный воздух втягивался в нос, но лёгкие не чувствовали его, в них была плотная пустота. Вокруг него — безграничное космическое пространство, но Фил чувствовал себя зажатым в тесноте. Всё было неправильно, слишком мало, слишком много, слишком холодно, слишком жарко. Руки горели. Ноги... Ног он не чувствовал. Верный признак смерти. Но нет, нет, ведь крылья саднят, и раны скрежечут адским огнём, и он дышит, тяжело и рвано, но он дышит и чувствует боль... Боль нужна только живым, мёртвым она ни к чему. Крылья тяжёлые. Всё тело тяжёлое, будто в вены вместо крови налили свинца, но крылья особенно — они придавливают его к земле тяжёлой ношей, будто каменное одеяло. То, что когда-то поднимало его ввысь, теперь сродни тяжёлым камням над могилой. На периферии заметен блеск. Блеск яркий, ослепляющий, и Филза зажмуривает глаза, но тут же в страхе их распахивает: нельзя, нельзя закрывать глаза, нельзя класть голову на холодную землю — это означает смирение, а смирение означает смерть. Теперь блеск прямо перед ним, но уже не такой болезненный. Он мерцает, блестит, завораживает. Словно тысячи, нет, миллионы маленьких звёздочек рассыпали перед ним, как напоминание о великолепии Вселенной. Мерцают, мерцают, мерцают. Складываются в очертания, но воспалённый разум не может осознать их. Голова гудит и вибрирует, будто наковальню ударили кузнечным молотом. Мысли роятся, как встревоженные насекомые, путаются, путаются в нераспутываемые узлы и бьются о стены черепа, и тот дребезжит. Тяжело, тяжело, но трясущийся подбородок всё ещё поднят. Крыльев касаются. Аккуратно и нежно... Будто огромная, ласковая ладонь. Прикосновение холодное, мёрзлое, но приятное... Но холодное... Вторая ладонь касается другого крыла, будто нечто пытается подхватить его за бока, но боится причинить ему боль. Впрочем, боль притупляется. Притупляется, хотя и не исчезает совсем — руки и шея всё ещё трясутся от напряжения и лижутся языками пламени ран и ушибов. Но организм словно устал выделять энергию для боли. Это хорошо, это снимает ношу... Мысли плывут. Затылок жужжит и трещит, но остальная часть головы становится всё более опустевшей и холодной. Филза дышит уже не так рвано и тяжело. Крылья всё ещё громоздкие, но теперь напоминают одеяла. Прикосновения внеземных ладоней успокаивают своей хладностью. Звёзды мерцают. В ушах вата. Веки опускаются всё ниже и ниже, пока тело расслабляется. Может... Может, всё не так плохо. С этим цепенеющим холодом всё кажется лучше. Может, он может немного поспать. Но его окликает встревоженный голос — слов не разобрать, слышно только, что исходит он отовсюду и звенит, как колокольчик — неужели за него волнуется космос? Глупости. Он недостоин волнения чего-то безмерного и величественного. Руки отдёргиваются от его тела. Прохлада всё ещё стынет на коже и перьях, но Филу обидно: почему его лишили этого сладкого холода? Он успокаивал, а авиан просто хочет немного передохнуть, немного поспать... От этой обиды он приподнимает голову и открывает глаза. И он видит очертания лица и волос. Дыхание перехватывает. Как будто какой-то божественный художник провёл линии из звёздной пыли. И эти глаза. Он знает эти глаза. Они смотрят широко раскрыто, в них кружатся в танце свет далёких галактик, в них дребезжат атомы, они яркие и притягивают взор. Филза снова дрожаще вздыхает и удерживается в своём положении, неотрывно глядя на представшее пред ним. Мертвенный холод отползает от конечностей, и он осознаёт где-то на краю разума, что только что собирался сдаться тьме и умереть. Но нет, нет, со снова разносящимся нигде и отовсюду звонким голосом он понимает, что не может умирать сейчас. Он хочет ещё немного посмотреть в эти глаза. Так заворожён. Руки дрожат, когда Фил с трудом начинает приподниматься. Пространство давит на него, он как будто под толщей воды. Но ему нужно приподняться, ему нужно взглянуть в глаза, ему нужно не умереть. Горячие, живые слёзы стекают по щекам и обжигают кожу. Он не ощущает ноги, торс и крылья, но он видит счастливую улыбку, сотканную из космической материи, и слышит ласковый голос. Филза до до боли сжимает зубы и приподнимается, держа глаза широко открытыми. Мерцание, мерцание, мерцание. Лёгкие открываются, он дышит, он действительно дышит, и хотя раны кричат, а по затылку стекает разум, он смотрит. Но сил подниматься дальше у него нет. Так что он просто не закрывает глаза. На этот раз, когда большие ладони тянутся к нему, холод от них не загробный. На этот раз, звёзды в чужих глазах притягивают всё внимание. На этот раз его поднимают, поднимают выше, выше, и он чувствует только спокойствие. На этот раз, когда блеск скрывается за мягкой, совсем не пустой темнотой надёжных рук, Фил понимает, что сейчас действительно безопасно закрыть глаза. Он не собирается умирать.