От начала

Несколько лет Московский был учителем Романова, обучая его всему: грамоте; правильному выбору круга общения; манерам. Для юного Александра Петровича Михаил стал тем, на кого мальчишка будет равняться. Но, помимо центра обожания, Михаил Юрьевич стал также одним из единственных приятелей, не считая Кости. Но какие они приятели, если им даже поговорить не о чем? — Смотри за лошадью, чтоб не ушла никуда, — блондин садится на деревянную лавочку, что стоит на окраине поля, — Вы сегодня хорошо постарались, Александр Петрович. — Я думал, что оседлать кого-то такого большого будет куда сложнее, — Саша опускается рядом, смотря вдаль, — но без Вас я бы ничего не смог. Я рад, что обучаюсь именно у Вас, — Романов еле заметно краснеет, ведь до этого ему такое говорить не приходилось. Сейчас ему хочется наладить отношения с Московским. — Спасибо, Александр Петрович. С того момента прошло несколько лет, и вот уже Романов вырос в красивого и подтянутого парня, а от хрупкого и наивного мальчика след простыл. Они стоят в том же поле, подле той же скамейки; рядом две белоснежных лошади. Всё, как в былые времена: Михаил не горит желанием заводить разговор первым, ожидая инициативы от Саши; того, в свою очередь напрягает лишь одно: холодный и «режущий» кожу ветер, что развивает тёмные волосы, превращая аккуратную укладку в чёрт-те что. Александр Петрович заправляет за ухо одну из прядей, что закрывает его обзор. Он невольно боковым зрением взглянул на блондина: тот спокоен, но видно, что его напрягает сжимающая душу тишина. «Эх, попался мне чувак, как пенек сидит, вахлак. И на плечи мои руки не кладет. Надо как-то намекнуть. Может носом шмыгануть: Мол, замерзла я, а он, глядишь, поймет.» — Погода сегодня прохладная, — Романов обвивает себя руками, кладя ладони на плечи, в попытках согреться, — Вы не замёрзли? Думаю, мы не будем здесь долго задерживаться, чтобы не подхватит простуду. — А Вы замерзли, Александр Петрович? — тот отрывает взгляд от красивейшего заката, голубыми глазами всматриваясь в не менее красивого Сашу. — Разве что немного, — голос подрагивает, а холодок постепенно растекается по всему телу. Московский снимает с себя плащ, подходит сзади к Саше и накидывает на того верхнюю одежду, замечая, как подрагивают чужие скулы. Император пальцами придерживает ткань, чтобы та не сползала. Сзади он чувствует, как к нему прижимаются, а руки обвивают плечи. Романов впервые за весь вечер ощущает не табун мурашек, что доходит чуть ли не то стоп, а согревающую бурю эмоций, что пылала в сердце. Казалось бы, что это обычный жест, который делают, дабы привлечь внимание, но для Александра Петровича это нечто совсем другое: то, как Михаил Юрьевич так по-родному обнимает его сзади, заставляет шатена томно выдохнуть и поджать губы. Сейчас не холодок растекается по телу, а опьяняюще-дурманящие нотки любви и заботы. Император расслабляется, тая в чужих объятиях. «Мне б ее поцеловать, так она по роже может дать. Вдруг она еще с мужчиной не была.» — Спасибо, что позвали с Вами посмотреть на космический дождь, — Романов расположился на короткостриженной зеленой траве. Время перевалило за полночь, а эти двое ожидают падающих куда-то в бездну комет, за которыми тянется огненный хвост, — хотелось увидеть это вживую, а не видеть всю эту картину во снах или представлять ее во время чтения книг. Московский ничего не отвечает, а лишь засматривается на Александра, что сидит очень близко к нему. Так близко, что собственное плечо касается чужого. Он, конечно, слушал юношу, но разум был затуманен другим: губами, что вечно о чем-то болтали. Небольшие и светло розовые, такие манящие, что порой хотелось зацеловать их, чтобы они раскраснелись и припухли. — Михаил Юрьевич? — звонкий голосок вытягивает блондина из паутины своих мыслей, — всё в порядке? — Да, Александр Петрович, всё хорошо, не беспокойтесь, — тот улыбается, не переставая смотреть в серые глаза напротив, — так что сделала та героиня из романа? «Что ж и будем так сидеть и на звездочки смотреть. Хоть бы в щечку меня чмокнул, идиот!. Надо голову склонить, губки бантиком сложить. В общем намекнуть, а он, глядишь, поймет.» Александру Петровичу, конечно, хотелось увидеть дождь из комет, но еще больше хотелось прикоснуться к Михаилу. Хотелось поцеловать щёки, лоб, нос, скулы и… губы. Прямо сейчас, когда их никто не видит, можно это сделать, но Саше страшно. Он боится спугнуть Московского, тем самым только оттолкнув. Но порой чувства овладевают с головой, что думать о последствиях — пустая трата времени. Романов склоняет голову вправо, и их лица находятся так близко, что они чувствуют чужое дыхание на своем лице. Они с минуту просто молча смотрят, не в силах и пошевелиться, но только стоит императору начать чуть приближаться, сокращая оставшиеся между ними расстояние, как блондин в одной мгновение примыкает к устам напротив. Это была одна секунда, но для двоих одна длилась вечность. Александр протягивает одну руку и кладет ее на чужую макушку, притягивая Михаила на себя; другая рука переплетает пальцы. Московский закрывает глаза, нежно сминая чужие губы. Торопиться им некуда, поэтому эти безмолвные минуты они могут посветить друг другу в ласках, одаривая чувствами каждую клеточку тела. Блондин неспешно проникает языком, проводя им по нёбу и зубам. Тот порой кусал нижнюю губу Романова, но не до крови. Сердца бились в унисон, ведь они оба не чувствовали ничего подобного раньше. «Как бы мне ее раздеть, а потом уж и впереть, Так ведь можно получить за это в нос.» Сейчас смешно, когда всплывает воспоминание о том, как Михаилу Юрьевичу было неловко поначалу даже расстегнуть рубашку. Только уж потом вспоминается, как чувство стыдливости и неловкости ушло, и как произошёл их первый раз. «И чего сидит, дурак? Не осмелится никак. Что же лифчик на спине не расстегнет? Надо дать ему намек, чтобы он со мной прилег, И раздвинуть ножки он, глядишь, поймет.» В ту ночь Александр Петрович порой брал инициативу на себя. А что оставалось делать, когда партнёр боится сделать первый шаг? — приходилось действовать самому. Романов падает на кровать, притягивая за собой Московского. Влечет блондина в поцелуй, в то время, как тот усаживается напротив. — Мы оба ждали этого, — шепчет Саша тому на ухо, — так что нам мешает? Больше слов было и не нужно — Михаил Юрьевич вновь влечётся к губам, руками изучая стройное и подтянутое тело. Очередной засос на лопатках скоро станет синяком. Миша двигается ритмично, не сбавляя темп, останавливаясь лишь тогда, когда Александр изливается на белую простынь, сжимаясь и сжимая плоть Московского внутри себя. Еще пара толчков, и сам уже Михаил ощущает, как узел внизу все сжимается и тянет. Совсем скоро блондин кончает на поясницу партнёру и ложится рядом, восстанавливая дыхание. Перед ним лежит Александр Петрович, что не менее жадно глотал воздух; каштановые пряди прилипли ко лбу, падая и на глаза. Московский убирает пряди назад, полностью открывая взор прекрасным и родным серым глазам.