В вихре балов

Александр в очередной раз подошёл к зеркалу, чтобы поправить причёску и богато расшитый мундир, хотя в этом не было нужды — одет Саша как всегда безукоризненно. В этот день ему особенно необходимо выглядеть идеально, ведь сегодня Санкт-Петербургу исполнялось 190 лет. Романов предвкушал Мишин приезд. Они не виделись уже довольно долгое время в связи с подготовкой столицы к пышному торжеству, поэтому Саша соскучился по своему любимому. Но оттягивать волнительный момент было нельзя — надо выходить в свет. Александр в последний раз кинул на себя взгляд в зеркало, расправил плечи, глубоко вдохнул и распахнул тяжёлые двери своих покоев. Великолепие танцевальной залы на мгновение ослепило его, из-за чего он на секунду остановился на пороге, прищурившись. Но Саша быстро привык и направился вперёд. Все почтительно поприветствовали имперскую столицу. Петербург отвечал поздравителям со всей вежливостью и знанием светского этикета, но он словно ушёл в себя и не замечал ничего вокруг, ища глазами только одного человека. Он пытался выцепить взглядом знакомые резковатые черты лица и светлые волосы, но их нигде не было. Александр разозлился. «Да куда же запропастился этот несносный Московский! Где его носит?» — нервничал он. — Кого ищешь? — раздался знакомый голос с лёгкой хрипотцой. Романов оглянулся и увидел Казань. Для него её сегодняшний облик стал неожиданностью — он привык, что Камалия чаще всего наряжается в традиционные татарские костюмы и заплетает свои густые каштановые волосы в две косы, но сегодня она была одета по последней европейской моде: золотистого цвета платье с небольшим вырезом спереди открывало её утончённую шею, короткие пышные рукава позволяли рассмотреть сильные руки Камалии, а зауженная юбка плавно обрисовывала талию девушки. Завитые волосы Казань уложила в сложный пучок на затылке. — Потрясающе выглядишь, — наконец вымолвил Саша и поцеловал ей руку. — Не знаешь, где Миша? — Я его не видела. Может, случилось с ним что-нибудь? — Надеюсь, что нет. Наверно просто не хочет идти на праздник. Конечно, зачем ко мне приезжать вообще… — Не драматизируй, — ласково улыбнулась Камалия. — Вот увидишь, он обязательно явится. Кто-то окликнул девушку, и она чуть виновато произнесла: — Вынуждена тебя оставить. Не унывай! Но не унывать Романов не мог. Он разочарованно отошёл к стене, прислонился к ней и стал теребить рукав мундира. Его терзала обида. Ладно если Миша опаздывал на деловую встречу или званый обед, с этим ещё можно смириться, но не прийти на юбилей имперской столицы — это как минимум подло. Саша уже подумывал над тем, чтобы плюнуть на всё и совсем уйти в свои покои, ведь с начала праздника прошёл уже почти час, а ненаглядной Первопрестольной всё не было, но тут распахнулись массивные двери и представительный дворецкий объявил: — Михаил Юрьевич Московский! Миша вошёл в комнату, сияя ослепительной улыбкой. Так улыбаются только те люди, которые всегда уверены в том, что другие не посмеют их осуждать и будут ждать столько, сколько потребуется. Романов, насупив брови, наблюдал за ним из угла. Вот Москва окинул взглядом помещение и, не найдя именинника, озадачился. Наконец он повернулся в другую сторону, радостно приподнял брови, увидев Сашу, и быстрым шагом пошёл к нему. Но Михаил словно наткнулся на ледяную стену. Александр смерил его долгим тяжёлым взглядом и произнёс: — Изволили наконец явиться? Долго же вас пришлось ожидать. — Да вот, добрался к тебе, заря моя северная, — с нежностью сказал Миша. Тот поморщился. Московский всегда говорил эту фразу, когда пытался разрядить обстановку, но именно этот приём выводил Петербург из себя сильнее всего. — Почему вы опоздали? На праздник не хотелось идти? — Саш, ну перестань. Поезд задержали на вокзале, вот и всё. Думаешь я специально? Кстати, поздравляю тебя с юбилеем. Романов яростно зашептал: — Ну как тебе втолковать правила приличия?! Опоздал на целый час, вошёл, чуть не растолкав гостей, и даже не извинился! Меня не волнует, что поезд задержали. И спасибо за испорченное… Он запнулся на полуслове и удивлённо распахнул глаза, потому что Миша взял его за руку и потянул к первой же чуть приоткрытой двери сбоку от них. Петербург возмутился: — Ты что делаешь? Что вообще происходит? Да ты… Он хотел было что-то сказать, но ему не удалось — в его губы жадно впился Московский. Александр от неожиданности резко вдохнул воздух, но затем подался навстречу. Михаил положил одну руку на его талию, а другую запустил в его волосы, чуть оттягивая их на затылке. Саша отключился от реального мира. Он отстранился, когда дыхания уже перестало хватать, и немного хрипло произнёс: — Если ты думаешь, что за поцелуи я прощу твоё опоздание и перестану обижаться, то ты глубоко ошибаешься. — А если я приглашу тебя на танец? — лукаво улыбнулся Московский. — Да не буду я с тобой танцевать! — Прекрати. Саш, да, я опоздал на твой юбилей, прости меня, но не надо весь вечер дуться. Сейчас начнёт играть оркестр, я приглашаю тебя на вальс. Санкт-Петербург закатил глаза. — Ладно. Всё равно нужно выйти к людям, не могу же я просидеть здесь всё время. Так и быть, потанцую с тобой. Он пригладил свои чуть растрепавшиеся каштановые волосы и вместе с Мишей вышел к гостям, которые столпились в бальной зале. А там уже слышалась чарующая музыка Чайковского. В роскошном помещении столпились множество городов, которые приехали на праздник. Казань, весело улыбаясь, стояла вместе с молчаливым Нижним Новгородом, Екатеринбург, приветливо кивнув Александру, перевёл глаза на чем-то недовольный Челябинск, Тверь же, презрительно взглянув на Москву, отвернулась от него к Великому Новгороду. Михаил же увлёк Сашу за собой в самый центр залы и положил одну руку ему на талию, а другую нежно сжал в своей. Пара постепенно закружилась в вальсе. «Раз, два, три, раз, два, три», — непроизвольно отсчитывал шаги Романов. Вокруг пестрели дамские платья, блестели золотом и серебром эполеты на мундирах, мужчины щеголяли орденами. Из-за такого великолепия у, казалось бы, привычного к этому Петербурга перехватило дыхание. А музыка громко звучала в ушах, заставляя забыться и полностью отдаться ритму танца. Александр перевёл глаза на лицо Миши. Сейчас в нём произошла поразительная перемена — заострённые и напряжённые черты разгладились, на губах играла лёгкая улыбка, а веки были чуть опущены. Как бы Москва не посмеивался над Санкт-Петербургом, который мог и слезу пустить от торжественной мелодии, он тоже тонко воспринимал музыку. Романов чувствовал каждое движение Михаила, то, как плавно он вёл его за собой. Невозможно было долго злиться на Московского, когда тот мечтательно улыбался, сжимая руку Саши в своей. Петербург будто опьянел от мелодии, становившейся всё громче и стремительнее и заполнявшей собой всё вокруг. В глазах Александра заплясали весёлые огоньки, и он произнёс: — А помнишь, как ты учил меня вальсировать? Только попробуй теперь сказать, что я до сих пор плохо танцую! — Я не забыл, как ты рухнул прямо мне в ноги во время одного из первых уроков, — фыркнул Миша. — Ты постоянно спотыкался на ровном месте. — Ты теперь мне об этом всю жизнь напоминать будешь? — Да, если потребуется. Саша насупился. — Опять твои шуточки, Москва? — Ну не обижайся. Что было то было. Михаил поправил руку на талии Романова и энергичнее закружил его по зале. У имперской столицы захватило дух. Спустя некоторое время оркестр замолк. Александр остановился, чуть запыхавшись. Его щёки раскраснелись, а на лоб ему свесилась каштановая прядь. Московский аккуратным движением, пока никто не видит, поправил её и предложил: — Пойдём чего-нибудь выпьем! — Пошли. Как раз недавно доставили отменное шампанское прямиком из Франции. Не желаешь отведать? — Очень даже желаю. А ты много не пей. На это Санкт-Петербург только закатил глаза и прошёл к маленьким столикам, на которых стояло множество фужеров с пузырящимся игристым вином. Миша и Саша взяли себе напиток. Михаил торжественно произнёс: — За тебя, моя северная заря! Раздался звон соприкоснувшихся фужеров, и пара отпила немного шампанского. Романов не обманул: оно и впрямь было великолепным. Пузырьки почти сразу же ударили ему в голову. — Я хочу танцевать, — улыбаясь, произнёс Александр. И он увлёк Москву за собой. Их силуэты расплылись в мягком свете люстр.