Рай рядом с тобой

Дождь падает на кожу Хёнджина, как капли лавы. Он должен был слушать. Его день рождения испорчен; он должен был слушать. Хотя весна наконец-то вступила в свои права, всё ещё чертовски холодно, особенно в одиннадцать вечера. Особенно в ливень. Он обнимает себя руками, атласные рукава белой рубашки почти не согревают его, видя, что намокает от воды. Как и его глаза, в общем-то. Прямо сейчас, в ночь своего 21-го дня рождения, он должен быть дома со своими друзьями, чтобы хорошо провести время или, по крайней мере, провести его нормально. Сынмин предупреждал его, чтобы он не уходил. "Друзья" Хёнджина не совсем... ну, друзья. Они, скорее, словарное определение дрянных студентов колледжа, тратящих деньги своих родителей, будто это деньги из монополии, и относятся ко всем, кто не входит в их компанию, как к полным отбросам земли. Хёнджин не входит в компанию, поэтому, естественно, к нему относятся как к полному отбросу земли. Он даже не помнит, когда стал так тесно связан с этой компанией. С некоторыми из них они ходят на одни занятия; это, вероятно, началось с того, что они прогуливали пары и просили у него тетради, отвлекались и просили у него ответы на тесты. Потом они стали тянуть его в свой круг на вечеринки, представляя как самого красивого из них. Хёнджин инструмент, как он полагает. Или, может быть, украшение было бы более подходящим. Другими словами: он не один из них, и его никогда не будут считать таковым. Всё стало ещё хуже, когда он впервые подцепил одного из них. Это был один из самых приятных парней в группе, и Хёнджин какое-то время был даже немного влюблён в него, но всё резко закончилось неловкими Прости, я просто развлекался, которое эхом звучало в голове Хёнджина в течение нескольких недель. После этого остальные благополучно по очереди играли с ним, с его чувствами. Раз за разом Хёнджин позволял себя использовать. Он знал, что никто из них не хотел быть его парнем или даже другом. Но он не мог остановить их, и уж точно не мог остановить себя. Он просто хотел, чтобы его воспринимали как что-то большее, чем просто красивый второстепенный персонаж. Впервые в жизни он хотел быть заметным. Сегодня его сосед по комнате практически умолял его не уходить. — Я правда не думаю, что это хорошая идея, — пробормотал Сынмин, держа обе руки Хёнджина в своих. Хёнджин не мог смотреть ему в глаза. Сынмин был его соседом по комнате с начала учебного года несколько месяцев назад, и ему он чертовски нравится. Слишком сильно, чтобы смотреть ему в глаза, отвергая его. — Я пойду, Сынмин. — Дай мне хотя бы с тобой пойти, — попытался тогда Сынмин. Его большие пальцы гладили запястья Хёнджина, посылая по коже горячие мурашки. — Я не хочу, чтобы ты шёл, — соврал Хёнджин, пытаясь не обращать внимания на обиженный взгляд младшего, когда он вырвался из его объятий и ушёл на вечеринку. Он эгоистично хочет, чтобы Сынмин старался немного усерднее. Потому что он был прав. Он всегда прав. Никто даже не поздравил Хёнджина с днём ​​рождения на его собственной вечеринке по случаю дня рождения. Максимум, чем его удосужили — это паршивые взгляды, брошенные в его сторону, когда он вошёл в общежитие, и стакан бог-знает-чего, спешно всунутый ему в руку. Хёнджин надеялся, что он, хотя бы, окажется с кем-нибудь в постели, получит хоть какое-то внимание, пусть даже чисто сексуальное. Ничего. Примерно через час тихого плутания за компанией, умоляя хотя бы одну пару глаз остановиться на нём и остаться на нём, пока потоки людей, которых он даже не знал, продолжали входить в дом, он наконец заговорил. — Так мы собираемся что-нибудь сделать? — аккуратно спросил он у одного из парней. Того, который ему больше всех нравится, самого "симпатичного" из них. Первый, которого он подцепил. — А? — Я имею в виду, типа, — продолжил Хёнджин, играя с рукавами красивой рубашки, за которую Сынмин много раз делал ему комплименты — но, конечно же, больше никто этого не делал, как ему хотелось бы. — Я имею в виду, у меня типа сегодня день рождения... Парень окинул его странным взглядом, как будто Хёнджин попросил его отгадать какую-то тупую загадку. — Ну... я не знаю, ты можешь уйти, если хочешь? Можешь уйти, если хочешь Можешь уйти. Это его ёбаный день рождения. Прежде чем он успел увидеть откровенно жалкий блеск в глазах Хёнджина или то, как его лицо исказилось на его слова, парень вернулся к разговору, который вели остальные. Глаза Хёнджина метались по кругу, чтобы увидеть, созрел ли кто-нибудь из них хотя бы даже случайно посмотреть на него. Ничего. Сегодня Хёнджин чувствовал себя совершенно невидимым, даже больше, чем в любую другую ночь. Черт, прозрачные капли дождя, скапливающиеся на его коже, кажутся более живыми, чем он сам. Он борется с желанием вытащить телефон из заднего кармана и набрать номер Сынмина, как он обычно делает, когда такое происходит — и, честно говоря, ему жаль, сколько раз это уже было. Он слишком смущён, чтобы смотреть в лицо своему соседу по комнате после сегодняшнего дня. Он отчаянно надеется, что младший уснёт к тому времени, когда он доберётся до дома, потому что не уверен, как он сможет смотреть в его лицо, в его прекрасное, любящее лицо, которое никогда не перестанет приносить утешение Хёнджину, независимо от того, сколько раз он делает те же самые идиотские ошибки. Сынмин — это всё на свете, и Хёнджин знает, что не заслуживает его. Но он хочет его так сильно, и хотел очень давно. Когда они встретились в день въезда, Хёнджин сразу понял, что искал медь, а нашёл золото-соседа по комнате. Сынмин — один из самых чистых сердцем людей, которых Хёнджин когда-либо встречал, а его улыбка — самый яркий источник света, который он когда-либо видел. Это свет, от которого Хёнджин быстро стал зависим, свет, который каждый раз вытаскивал его из тьмы в течение целого года. Сейчас Хёнджин снова во тьме, буквально и метафорически. Он хочет, чтобы у него был свой свет. Может быть, если бы он только слушал. Внезапно появляется свет — по крайней мере, физический. Хёнджин щурится, пытаясь закрыть своей мокрой рукой глаза от света фар. Наверное, под их освещением он выглядит отвратительно: промокшая одежда, испорченный макияж, слипшиеся от воды и падающие на глаза волосы, лицо, сморщенное от резкого света. Он хочет, чтобы о нём заботились. Искренне хочет этого. Но тут он слышит голос, знакомый голос, и ему сразу же становится не всё равно. — О, Хёнджин... Сынмин. Хёнджин опускает руку, поворачивая голову к опущенному окну машины. Он сдавленно вздыхает, чувствуя, как кислород, засевший в лёгких, выходит. Это Сынмин. — Милый, почему ты не позвонил? Милый. Хёнджин не может найти достаточно слов во всей вселенной, чтобы описать, что он чувствует, когда Сынмин называет его так. Даже в самых глубочайших недрах тьмы он чувствует, как его внутренности слегка трепещут от одного этого слова. — Что... — он тут же вздрагивает от звука собственного голоса. Похоже, он плакал; Сынмин определенно заметил. Хёнджин смотрит в землю, дрожа под почти сильным дождём. — Что ты здесь делаешь? — Я... — Сынмин тихо откашливается. — Я собирался пойти на вечеринку, — затем он отводит глаза. — Прости, я хотел проверить, как ты. Увидеть тебя. Тело Хёнджина напрягается. Сынмин приехал, чтобы увидеть его. Даже после того, как Хёнджин сказал ему не приезжать. — Хёнджин... — выдыхает Сынмин, и Хёнджин чувствует, как его нижняя губа начинает дрожать. — Пожалуйста, садись, милый. Так мы оба заболеем. Хёнджин знает, что это не единственная причина, по которой Сынмин хочет, чтобы он сел в машину; Хёнджин чувствует это в нежном тембре его голоса. Это заставляет его дрожать сильнее. Он совершенно не может смотреть в лицо парня, которого не заслуживает. Хёнджин не заслуживает своего драгоценного света. — Я... я могу пройтись, — глухо говорит он, как будто его сосед по комнате когда-нибудь позволил бы ему пройти десять минут под дождём ночью. Конечно, он бы этого не позволил, но Хёнджин сейчас в отвратительном состоянии, и кроме того, смущён до невозможности. Он правда, правда не хочет смотреть на Сынмина. — Хван Хёнджин. Хёнджин знает, что спорить с таким тоном не стоит. Кроме того, он промок, замёрз и устал. И, может быть, Сынмин и не спрашивал. Но он знает. Он всегда знает. Наконец, Хёнджин обходит машину, с трудом останавливаясь и чувствуя себя виноватым за то, что намочит салон машины Сынмина, потому что младший тут же наклоняется над сидением, чтобы толкнуть дверь. Сердце Хёнджина колотится, когда он заставляет себя сесть внутрь, не желая торопиться и стремясь избегать всей этой ситуации так долго, насколько возможно, но в то же время не желая, чтобы дождь попал в машину. — Ну вот, — успокаивается Сынмин, терпеливо ожидая, пока Хёнджин закроет дверь и застегнёт ремень безопасности, а Хёнджин едва сдерживает всхлип. Становится только хуже, когда Сынмин протягивает руку и отталкивает дрожащие руки Хёнджина, чтобы помочь ему пристегнуть ремень. — Я могу сам, — пытается Хёнджин, как будто это не заняло у него до смешного много времени, но Сынмин игнорирует его. — Поздно, — дразнит он, и Хёнджин тихо фыркает, но лицо Сынмина, тем не менее, твёрдое и серьёзное, и Хёнджин очень, очень хочет свернуться в клубок и плакать до конца своей жизни. Это ужасно. Он ужасен. Сынмин заслуживает гораздо большего, чем просто ужас. Он вздрагивает от звука дождя, бьющего по крыше машины с каждой секундой всё сильнее и сильнее, а зрелище становится только хуже — смотреть в лобовое стекло почти больно, пейзаж перед ними — уродливое, серое пятно. — Я заеду на парковку, — тихо говорит Сынмин, слишком умный и осторожный, чтобы ехать обратно в общагу, пока идет такой сильный дождь. — Подождём там, пока ты и дождь не успокоитесь. Хёнджин вздрагивает. Сынмин в конце концов утешит его, но Хёнджин этого очень боится. Его тело леденеет от стыда и холодного мокрого дождя. Он медленно кладет сумку, с которой ходил на вечеринку, на заднее сиденье, руки трясутся слишком сильно, чтобы и дальше держать её. Тем временем Сынмин молчит, подъезжая к ближайшему пустырю у какого-то учебного корпуса. — Хёнджин, — бормочет он, припарковавшись, возясь с обогревателем, чтобы увеличить температуру; Хёнджина всё ещё сильно трясет, но это не только из-за холода. Хёнджин тихо всхлипывает, приготовившись к ласковой нотации. — Прости, я... я... Сынмин поворачивается к Хёнджину и берёт обе дрожащие руки старшего в свои, качая головой. — Детка, мне нужно, чтобы ты попытался успокоиться, хорошо? Дыши со мной. Детка. Однако Хёнджин не может успокоиться, не тогда, когда Сынмин смотрит ему в глаза и видит его таким, видит его такой блядской размазнёй. После того, как он его не послушал. — Прости, — продолжает он, горло сжимается. — Я должен был послушать тебя. Я всегда должен был слушать, а я никогда этого не делал. Прости- — Хёнджин. — Они всегда заставляют меня чувствовать себя дерьмом, но ты никогда этого не делал — я знаю, что ты обращаешься со мной лучше, чем они когда-либо будут. Ты мне так нравишься, и я знаю, что ты... — он задыхается от своих слов, когда руки Сынмина обхватывают его лицо, тёплые большие пальцы гладят влажную кожу. — Я не должен был отпускать тебя, — твёрдо говорит Сынмин, и, конечно же, перекладывает на себя весь груз ошибок Хёнджина. — И я должен был сделать это давным-давно. А? Хёнджин сглатывает, скользя взглядом по каждой великолепной части лица Сынмина. — Что должен был сделать? Однако он почти уверен, что понимает, судя по взгляду Сынмина, по тому, как его лицо приближается всё ближе и ближе, миллиметр за миллиметром. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Могу я наконец поцеловать тебя? — шепчет Сынмин, когда оказывается достаточно близко, чтобы Хёнджин почувствовал его тёплое дыхание на своих губах. Хёнджин клянется, что чувствует, как планета смещается вокруг своей оси. Это почти заставляет его опрокинуться. Дождь... это дождь залился в уши Хёнджину? Или в его мозг? Он моргает несколько раз, неровно дыша. Он не уверен, что заставляет Сынмина хотеть поцеловать его прямо сейчас, когда он выглядит как полное дерьмо и ведёт себя как полный дурак, но, ёбаный свет — Сынмин хочет поцеловать его. Сынмин собирается поцеловать его. — Да, — выдыхает он, — Блять, да. Сынмин мгновение смотрит ему в глаза с мягким выражением лица, а затем наклоняется и нежно целует губы Хёнджина. Промокшая одежда Хёнджина перестает быть такой холодной. Губы Сынмина на его губах ощущаются как рай. Старший прижимается немного ближе и приоткрывает губы, чтобы эгоистично украсть ещё одну секунду, потому что он хотел этого так долго. Почему он не сделал этого раньше? Что сдерживало его? Куча дерьмовых парней из дерьмовой компании? Сейчас он даже не может вспомнить их имён. Но, несмотря на тепло внутри, Хёнджин всё ещё дрожит, поэтому Сынмин слишком рано отстраняется под взгляд и нежную улыбку Хёнджина, прежде чем хмуро смотрит на его мокрую рубашку. Затем, без предупреждения, он тянется к краю своей толстовки и стягивает её через голову, оставляя торс обнажённым. — Что.. что ты делаешь? — заикается Хёнджин, его голос льётся высоко в горло. — Как ты думаешь, что я делаю? — спрашивает Сынмин с наигранно заигрывающей ухмылкой, но выражение его лица снова становится серьёзным, когда он кивает на рубашку Хёнджина. — Сними это. Хёнджин замирает на мгновение, но подчиняется, его щёки краснеют, когда он пытается стянуть мокрую ткань через голову. Прежде чем он успевает смутиться из-за того, что его волосы в процессе спутались, Сынмин с усмешкой тянет руку, взъерошивает их и аккуратно прочёсывает пальцами. Хёнджин довольно вздыхает. Кажется, он правда на небесах. — Быстро, — Сынмин торопливо сует ему в руки свою толстовку, и Хёнджин, не задумываясь, натягивает её. Без малейшей мысли о том, как это может повлиять на его сердце. Толстовка Сынмина, тёплая и уютная, пахнущая кофе со вкусом корицы и ванильным мылом, обволакивает его, как будто она создана для него. Это то, что носят люди в раю? — С-спасибо, — шепчет он, теребя рукава холодными руками. Его внутренности разогреваются, а разум пустеет. Сынмин поцеловал его. Поцеловал его. — Тебе не нужно меня благодарить, — тихо говорит Сынмин, слегка наклоняясь над консолью автомобиля, чтобы убрать несколько длинных влажных прядей волос с лица Хёнджина. — Ты знаешь, что я рядом. Всегда. Ты знаешь это, так ведь? — Знаю, — говорит Хёнджин, и это самое неловкое из всего того, что он когда-либо говорил, но ему трудно ясно мыслить, когда идеальные пальцы Сынмина гладят его волосы и посылают мурашки волнами. Он тяжело сглатывает. Пытается придумать, что сказать, как ещё раз отблагодарить Сынмина за то, что он стал его спасителем, но всё, о чем он может думать, это чувство его тёплых губ, покалывающее его собственные. — Ты... ты... ты можешь...? Сынмин вопросительно мычит. — Что, детка? Просто попроси. Детка. Будто Хёнджин способен формировать слова после того, как он услышал это от Сынмина во второй раз. — Эм.. — он внезапно оказывается слишком напуганным, чтобы говорить. Сынмин быстро вытащил его на свет, но он всё ещё одной ногой сидит в темноте. — Я имею в виду, только если ты хочешь- я знаю, что ты, вероятно, не хочешь, и я правда этого не заслуживаю, но можешь ли ты... — он осторожно поднимает глаза, чтобы встретиться со взглядом Сынмина. — Можем ли мы... ничего, если мы снова поцелуемся… Сынмин чуть не перепрыгивает разделяющую их перегородку, его губы так резко врезаются в губы Хёнджина, что тот задыхается от неожиданности. Однако он отвечает немедленно, не желая терять ни секунды, иначе это никогда не повторится после того, как этот дождь прекратится. — Боже, — шепчет Сынмин ему в губы, и от ощущения его горячего дыхания у Хёнджина кружится голова. Руки Сынмина обхватывают его талию. — Иди сюда. Хёнджин резко вдыхает, но тут же подчиняется, неуклюже расстегивая ремень безопасности и перелезая панель между ними. Это ужасно неэлегантно, и он полностью убежден, что выглядит как идиот, но он видит глаза Сынмина, горящие желанием, и этого достаточно, чтобы он без колебаний плюхнулся на колени младшего и соединил их губы в отчаянном поцелуе. Кожа Сынмина такая горячая, когда руки Хёнджина нерешительно ложатся на его талию, а его ладони становятся ещё теплее, когда Ким крепко обхватывает лицо Хёнджина, наклоняя голову, направляя поцелуй. — С днем ​​рождения, Хёнджин, — шепчет он ему в губы. — Я сожалею обо всем. Желудок Хёнджина сжимается — Сынмин не должен извиняться за то, что Хёнджин пренебрёг его советом и раз за разом причинял себе боль. — Это я виноват, — возражает он, оторвав губы от губ Сынмина, чтобы смиренно встретиться с ним взглядом. — Постоянно. — Просто хочу, чтобы ты лучше относился к себе, вот и всё, — говорит Сынмин так просто, как будто каждое слово, слетающее с его губ, не идёт прямо в самую глубокую часть души Хёнджина. — Ты — это всё, хорошо? Хёнджин не может остановить всхлип, вырывающейся из его горла, но он может снова прижаться к губам Сынмина, чтобы избежать смущения, уже привыкший к его вкусу. Он может прижаться к Сынмину на коленях, греться в его необъяснимом тепле, может брать то, чего не заслуживает. Его штаны промокли от холодного дождя, но всё, что он чувствует — это тепло, когда руки Сынмина пробегают по его бёдрам и крепко держат его за талию. Их движения, должно быть, очень неуклюжие и хаотичные, но всё между ними кажется таким сглаженным — кажется, что они не в первый раз делают что-то подобное. Хёнджин хотел бы, чтобы так и было. Правда, хотел бы. Какой же он мазохист, отказывающий себе в этом, когда это было рядом с ним всё время, каждую ночь спало в десяти футах от него? Язык Сынмина касается его губ так же легко, как воздух входит в их лёгкие. Если десять минут назад Хёнджин немел под дождем, то теперь он чувствует, как обострились все его чувства. Он чувствует вкус сладкого латте на губах Сынмина, чувствует их мягкость, запах знакомого шампуня, которым они оба пользуются, слышит, как дождь барабанит по крыше машины, задавая ритм их губам. — Детка, твои джинсы промокли, — смеётся Сынмин через некоторое время, проводя пальцами по ткани, от чего у Хёнджина перехватывает дыхание. — Прости, — скулит Хёнджин, покраснев, когда понимает, что, вероятно, намочил колени Сынмина. — Должен ли я?.. — Только если хочешь, — ласково говорит Сынмин. Хёнджин кусает внутреннюю часть щеки, пытаясь просчитать возможные последствия того, если он будет сидеть на коленях у Сынмина в одном нижнем белье и одолженной толстовке. Звучит довольно опасно... и Хёнджин готов нырнуть в это с головой. Он тянется к пуговице на джинсах и расстёгивает молнию, прежде чем начнёт слишком нервничать. Руки Сынмина соединяются с его руками, пытаясь стянуть мокрую ткань, и Хёнджин внезапно вспоминает что-то очень важное. Помнит, что он в кружевном белье. Сынмин замечает это раньше, чем Хёнджин успевает натянуть штаны обратно и спрятать, и пальцы младшего дрогнули, а с губ слетел тихий вздох. Его широко раскрытые глаза направлены прямо к промежности Хёнджина. — Блять, — шипит Хёнджин, затем хлопает Сынмина по плечу, когда видит, как на его губах появляется лёгкая улыбка. — Эй, прекрати! У меня день рождения, понятно? — Я ничего не говорил, — хихикает Сынмин, потирая бедра Хёнджина так, что это, вероятно, должно было успокоить его, но на самом деле лишь разжигало пожар внутри. — Это... красиво. Ты красивый. Хёнджин сдерживает стон. Эти слова — он жаждет их, постоянно ищет их у людей, которые отказываются их произносить, но Сынмин каким-то образом умудряется это сделать, даже не спрашивая. — Ты всё ещё хочешь их снять? — шепчет Сынмин, и Хёнджин рассеянно кивает. Ему плевать, что он будет сидеть перед Сынмином в кружеве, потому что это Сынмин. За исключением того, что глаза Сынмина полностью поглощают его, когда он начинает ниже стягивать джинсы, и ему не всё равно. Ему не всё равно (не в плохом смысле — в том смысле, что его желудок странно скручивается при мысли об этом). — Поза неудобная, — фыркает Хёнджин, садясь на колени, положив ноги по обе стороны от колен Сынмина, и пытаясь сбросить мокрые джинсы. В конце концов он сдается и цепляется за водительское сиденье, а Сынмин делает всю работу и стаскивает их до конца. Хёнджин пытается не обращать внимания на вспышки жара, охватывающие его, когда пальцы младшего касаются его бёдер и икр. — Хочешь перебраться назад? — медленно бормочет Сынмин. — Я не думаю, что в ближайшее время дождь прекратится, и я боюсь, что ты откинешься назад и незапланировано увезёшь нас. — Я не такой неуклюжий! — возмущается Хёнджин, но мысль о том, как он растянется на заднем сиденье с губами Сынмина на своих, слишком замечательна, чтобы отказаться. — Не смотри, — говорит он — меньше всего ему нужно, чтобы Сынмин видел его задницу в кружевном белье, пока он переваливается назад, — и затем он начинает двигаться. — Не смотрю, — говорит Сынмин, хотя и помогает (Хёнджин правда неуклюж), одной рукой на спине Хёнджина, а другой на его бедре, чтобы подтолкнуть его назад. Наконец, Хёнджину удаётся откинуться на заднее сиденье, краснея с головы до ног, когда Сынмин поворачивается и полностью рассматривает его. Он не упоминает небольшую выпуклость в красном нижнем белье. (Этого следовало ожидать — руки Сынмина были везде, и Хёнджин планировал, что сегодня его трахнет какой-нибудь мусор из той компании, ясно? Он даже отфингерил себя перед уходом, чтобы было проще; конечно, сейчас это не имеет значения. Или имеет?). — Ты очень хорошо выглядишь, Хёнджин, — бормочет Сынмин, его щёки немного краснеют, а потом он снимает обувь и тоже забирается назад, вставая на колени с той стороны сиденья, где не сидит Хёнджин. Он наклоняется и нежно целует его, полная противоположность тому, как Хёнджин хочет накинуться на него прямо сейчас. — С днём ​​рождения, милый. Хёнджин чувствует комок в горле и запускает пальцы в волосы Сынмина, как всегда этого хотел. — Ты поцеловал меня только потому, что это мой день рождения, верно? — бормочет он. Сынмин смотрит на него невозмутимым взглядом, а затем внезапно целует в два раза сильнее, пробираясь руками под толстовку и сжимая его талию. — Ты правда в это веришь? — Сынмин почти рычит, меняя позу так, что Хёнджин ложится поперек сиденья, а Сынмин нависает над ним. Это заставляет голову Хёнджина кружиться от предвкушения. — Может быть? — Хёнджин шутит. Сынмин только закатывает глаза, снова соединяя их рты, приподнимаясь на локте. Теперь они прижимаются друг к другу; Хёнджин чувствует тепло тела Сынмина даже через несколько разделяющих их слоёв одежды. — Чушь собачья, — шепчет Сынмин, а затем начинает выцеловывать шею Хёнджина. — Я хотел тебя с того дня, как мы встретились. Тело Хёнджина напрягается при этих словах, с его губ срывается совершенно слышимый стон. — Сынмин, — выдыхает он, метаясь в ощущениях где-то между растроганности до слёз и невероятного возбуждения. — Я-я тоже. Прости, что так долго... — Я знаю, детка, — успокаивает Сынмин, проводя языком по его ключице. Хёнджин трясётся. — Не беспокойся об этом. Теперь ты мой. Хёнджин, вероятно, мог бы потерять сознание от всего, что он сейчас чувствует, но он не хочет терять сознание; он хочет продолжать целовать Сынмина, пока тот не сможет дышать, пока он не взорвётся. Поэтому он хватает Сынмина за волосы и тянет его голову обратно, чтобы их губы снова соприкоснулись, гораздо более грязно, чем раньше, но в два раза страстнее. Его руки жадно скользят по голому торсу Сынмина, то, что он жаждал делать каждое утро с тех пор, как они стали жить вместе, чувствуя слегка сбивчивый ритм его дыхания. Он не может перестать извиваться, наполовину твёрдый под Сынмином, и он не совсем знает, что с этим делать. — Ты в порядке, милый? — спрашивает Сынмин, отстраняясь и вытирая остатки влаги со щёк Хёнджина. Хёнджин сглатывает, задаваясь вопросом, знает ли Сынмин о пожаре, разгорающемся внутри него, задаётся вопросом, чувствует ли он его тоже. Хёнджин испытывает удачу. — Хочу тебя, — говорит он себе под нос, скользя руками к поясу джинсов Сынмина, и, как выясняется, это его счастливый день (по крайней мере, сейчас). — Чёрт, — говорит Сынмин, замерев и тяжело выдыхая, а затем приподнимается, оседлав Хёнджина, и тянется к своему ремню, затем к пуговице на брюках, а затем и к молнии. Хёнджин может лишь смотреть на него с расширенными зрачками, лёгкие едва функционируют. Как только джинсы сняты, Сынмин снова усаживается на него, обхватывая лицо Хёнджина и сжимая его бедро, пока их отчаянные поцелуи возобновляются. — О, Боже, — тихо стонет старший, на пробу толкаясь вверх и давясь слюной, когда Сынмин сильнее прижимает бедро к его промежности, скользя влажными губами по губам Хёнджина. — Сынмин. — Мм? Хёнджин сглатывает и зажмуривает глаза — он чувствует, как Сынмин крепко прижимается к нему, и думает, что может умереть, если они немедленно не потрахаются. — Пожалуйста, скажи, что у тебя здесь есть смазка, — шепчет он. Его бёдра дрожат синхронно со словами. Сынмин поднимает голову, встречаясь с нуждающимся взглядом Хёнджина, нахмурив брови. — Зачем мне здесь смазка? — Боже, — стонет Хёнджин. Он не знает, почему он ожидал, что Сынмин будет регулярно заниматься сексом в машине. Он знает, что тот не девственник, но он точно не тусуется с парнями из каких-то компаний каждые выходные, как это делает Хёнджин. — Конечно, нет. Ты чистый маленький ребёнок. — Эй, — рявкает Сынмин, протягивая руку под толстовку и щипая Хёнджина за сосок, и тот вскрикивает, подкидывая бёдра. — Прости, детка. Я бы устроил тебе секс на день рождения, если бы мы не застряли в машине без смазки посреди наводнения. — Всё в порядке, — хихикает он, разочарованный, но всё равно слишком благодарный, что получил хотя бы немного Сынмина. — Мы можем найти другой способ скоротать время, — он садится на локтях, щурясь в темноте. — Куда я кинул сумку? Мне нужна вода- о. Его сумка. Его сумка. У него в сумке есть смазка. У него в сумке есть смазка. Он практически отталкивает Сынмина от себя, игнорируя "Какого чёрта?". Младший смотрит, как Хёнджин возится в темноте, пока не находит большую промокшую сумку, которую он обычно приносит с собой на вечеринки и в которой хранит косметику, если ему нужно подправить макияж, воду и какой-то закусон на случай, если слишком напьётся. И, естественно, хранит там смазку с презервативами. — Всё в порядке? — фыркает Сынмин, но Хёнджин впихивает ему сумку, заглядывая внутрь, его руки трясутся. Сынмин подчиняется с любопытством на лице, затем моргает, медленно переводя взгляд обратно на Хёнджина. — Оу. Хёнджин поднимает обе брови, прикусывая нижнюю губу, его сердце колотится, и он получает такой же взгляд в ответ. Сынмин проталкивается внутрь очень медленно — почти до смешного медленно. С одной стороны, Хёнджин очень хочет насладиться их первым разом, но с другой, если он не сойдет с ума к полуночи, он будет считать свой 21-й день рождения неудачным. — Шшш, ангел, — бормочет Сынмин ему в шею хриплым голосом, когда Хёнджин нетерпеливо скулит. — Позволь мне не торопиться. — Нет, — хнычет Хёнджин, как ребёнок. — У меня день рождения, дай мне выбирать темп. — Ты засранец, — стонет Сынмин, и Хёнджин хихикает. Его сосед по комнате буквально по основание в нём, но они разговаривают, как и всегда. — Пожалуйста, Сынминни, — выдыхает он, не стесняясь умолять, если это даст ему то, что он хочет. — Хочу тебя очень сильно. Сынмин мило всхлипывает, его член пульсирует внутри Хёнджина, а затем вынимает его и снова входит так быстро, что Хёнджин видит звёзды. — Блять! — Тише, детка, — смеётся Сынмин, но Хёнджину плевать, если весь кампус услышит их с этой парковки. Сынмин соединяет их губы и тихо стонет, когда начинает выстраивать ритм настолько, насколько это возможно в их неудобном, тесном положении в машине. Этого достаточно, потому что Хёнджин сейчас на седьмом небе. — Так... так чертовски хорошо, — скулит он, потея под толстовкой Сынмина, но отказываясь снимать её. — Я рад, — хмыкает Сынмин, двигая бёдрами, как профессионал, намного лучше, чем любой из придурков, с которыми Хёнджин мутил столько, сколько себя помнит. — Ты заслуживаешь всего самого хорошего. — Х-хватит, — задыхается Хёнджин, слёзы наворачиваются на его глаза от похвалы. — Ты — всё. Сынмин даёт ему самую нежную улыбку — и начинает толкаться в него. Хёнджин, всхлипывая, запрокидывает голову назад, обхватив Сынмина ногами и руками и цепляясь за него изо всех сил. Он никогда не чувствовал ничего такого сильного, никогда не чувствовал такой эйфории, такой заботы, такого желания. — Так сильно хочу тебя, — бормочет он. — Навсегда, навсегда, навсегда. Он имеет в виду именно это. Он не хочет, чтобы сегодняшняя ночь была в первый и последний раз, когда он чувствует Сынмина так близко, не хочет, чтобы это был первый и последний день рождения, который он проводит с ним вот так. — Я тоже хочу тебя, — успокаивает Сынмин. — Ты теперь мой, хорошо? — он меняет угол наклона бёдер, и это, наряду со словами, заставляет Хёнджина захныкать, его тело сжимается, когда он подходит всё ближе и ближе к освобождению. — Никогда больше не позволю тебе уйти к ним. Это лучшее обещание, которое Сынмин когда-либо давал ему. В этот момент Хёнджин не может ответить, он может только стонать и скулить, только перебирать пальцами мягкие волосы Сынмина, соединяя их губы в том, что едва ли можно считать поцелуем, выгибаясь дугой в его прикосновениях. — Я позабочусь о том, чтобы это был лучший день рождения в твоей жизни, — говорит ему Сынмин, его голос прерывается из-за неровного дыхания. Окна машины запотели и размыты от дождя, и по какой-то причине это вдруг стало самой красивой вещью, которую Хёнджин когда-либо видел. — Мы используем каждую минуту, пока мы застряли под этим дурацким дождем. Заставлю тебя кончать, пока ты не сможешь ходить. Сделаю тебя своим. — Ёбаный свет, Сынмин, — всхлипывает Хёнджин. Он никогда не ожидал услышать что-то похожее из уст Сынмина и хочет больше, больше, больше. — Пожалуйста. — Да, детка, — обещает Сынмин, прижимая одно из бёдер Хёнджина к своей груди, чтобы лучше входить в него, и ласково улыбается его вою. — Мой. Хёнджин кончает сразу же, устраивая полное безобразие на своём животе и задыхаясь со словом "твой", звук сильного дождя превращается в простой фоновый шум, заглушенный электрическим жаром, пронизывающим каждую часть его тела и оставляющим после себя приятное покалывание. Он крепко обнимает Сынмина, пока тот подходит к своему краю, глубоко толкнувшись и кончая в презерватив — единственный барьер, разделяющий их, — и отказывается отпускать, окутанный теплом и светом Сынмина, пока дождь не прекратится и их прерывающееся сердцебиения не синхронизируются. Это самое близкое к раю, что Хёнджин когда-либо чувствовал.