~Все от русских рябин~

      Мое задание ровно сорок пять лет тому назад было четким и ясным. Но и теперь, спустя столько времени меня одолевает щемящая тоска и иступленная боль от осознания того, что упустил тогда. Того, что тогда не понимал, а сейчас вспоминая вновь, тоскую об ушедшем. Я помню… Помню ту холодную январскую зиму восемьдесят пятого, по-настоящему морозную и студёную в Советском Союзе. Моим заданием тогда был один профессор, который слишком много знал о Гидре и которого мне, как лучшему и совершенному тогда бойцу приказали устранить. Совершенный боец, машина для убийств, орудие, не знающее ни пощады, ни жалости. Это тогда, а сейчас у меня болит сердце и рвется на части душа. Ведь выполнив задание, я едва не совершил самый страшный грех, едва не сгубил душу невинного ребенка. Господи. Даже пытками обнулений, это имя не выжглось из моей головы, до сих пор стуча в висках. Ниночка — дочь профессора Пересветова, невинный ангелок с зелеными глазками и пухлыми, розовыми с мороза щечками. Тот день я помню и буду помнить до скончания дней, сквозь не проходимую боль в душе. ~ Москва, СССР 1985 год Я был уже в полной готовности и ждал, когда приедет служебная машина профессора. Ни особых стратегий, ни планов не разрабатывал — просто пришел к его дому, вычислить адрес тоже небыло проблемой и стал дожидаться его в подъезде. Поднялся по узенькой, кривоватой лестнице и устроился на довольно широком подоконнике. Риска быть обнаруженным, тоже небыло. Ведь если риска нет, то и обнаруживать нечего. Да, я был уверен что профессор даже и не подозревает о том, что за ним могут прийти и потому даже обезопасить себя никак не попытается. Оконное стекло было грязным и мутным для того, чтобы с улицы или из соседних окон можно было что то увидеть, а вот мне тем не менее было видно весь двор, как на ладони. Помню, тогда еще подумал: какое то простенькое задание, все прямо само в мои руки шло. Эх, но вот злой, трескучий мороз совсем не доставлял радости. Для меня то -35 не показатель, просто именно на такой климат реагировала моя железная рука, постреливая фантомными болями, хотя с чего бы? Ведь заморозке меня подвергали при температуре гораздо выше этой, но только теперь прислушиваясь к себе, я понимаю что это совсем не из-за погоды, а из-за внутреннего предчувствия того, что где то вот тут, в моем замысле что то обязательно отклонится от привычного и перевернет в душе все с ног, на голову. Но пока еще я об этом не думал. Позволил себе расслабиться и прислонился виском об деревянную оконную раму, просто всматриваясь в панораму улицы. Что-то было притягательное в этой стране, такое манящее и по-своему родное и такое непривычное…не знаю, эта особенность таилась даже в мелочах: в качелях, горке, ледовом катке неподалеку, да и вообще во всем окружающем пространстве. Даже зима хоть и злая, но такая красивая и ослепительно завораживающая, что дух захватывает. Бесконечно можно было смотреть на белый, пушистый снег, которого было просто огромное количество и на пригревающее при этом уже в вечернее время солнце. А еще мой взгляд обратился на стоящее под самым окном дерево рябины. Она горела алой косынкой, излучая чарующий огонь и я тогда поразился тому, что она цвела в такой мороз. Против воли углядел я в этом своего рода знак, но истолковать никак не мог. Меня немного разморило под глухие возгласы из квартир выше этажом и лай собаки в квартире на первом, а еще так удачно солнышко пригревало окно и мое лицо, что я едва не уснул, но чутким слухом уловив звук подъезжающей машины, мигом подобрался. Разом с меня слетела блаженная разморенность, а рука вновь отозвалась болью. Не кстати, ой не кстати. Я по уже отточенной привычке чуть наклоняюсь, оцениваю обстановку и мысленно отсчитываю минуту своего часа. Вот профессор вышел из машины и отпустил водителя. Кругом пустынно, вечереет и свидетелей не будет, ровно как и препятствий к моему отходу. Единственным свидетелем пожалуй, мог быть тот водитель, но он сам себя уберег от незавидной участи, уехав прочь. Пора. Спрыгиваю с подоконника и бесшумно спускаюсь вниз, доставая на ходу пистолет. Я знаю, что глушитель на нем, даже проверять не нужно. Только затвор передернул и надел на лицо маску, очки сейчас не уместны, да и кто запомнит мои глаза? Открываю дверь и сталкиваюсь нос к носу с профессором — на его лице только шок застыть успел, как я тут же не дав ему запомнить мое, выстрелил четко и слаженно. Одного хватило в голову и я не мешкая спрятал его в парадной подъезда. Ну и вот, все готово, а у меня рука болью так и разрывается, сбивая с толку. А потом до моего слуха доносится звонкое такое: — Папа! Подожди меня, я рябину сорву, — Быстро поворачиваю голову и вижу как раз в двадцати шагах от себя девчушку. Маленькая такая, лет восемь в теплых штанишках, валеночках и дубленке. На голове шапочка, а сверху еще платочек шерстяной повязан. — Значит, он все-таки был не один… — проносится мысль прежде, чем я успеваю за нее ухватиться. Протокол требует немедленного исполнения задания полностью — нельзя оставлять за собой хвостов. Вновь вскидываю оружие и подхожу к ней. Совсем крошка, она пытается дотянуться до ветки рябины и так увлечена, что даже не поворачивается. Так меня тренировали — разумом я все понимал и язык тела никогда не подводил в реакциях. Но болеть начинало уже ближе к груди и смутно я чувствовал, что это кричало во мне мое сердце. Тот юный мальчик из сороковых, которого во мне казалось давно погубили кричал, бился внутри, умолял не делать этого, не губить невинную душу. — Каким же ты стал чудовищем, образумься! Умоляю, не тронь ребенка… — его голос звучал в голове, а может и в обледенелой, замерзшей душе и я не смог. Виски запульсировали болью, а из глаз брызнули слезы. Я стянул маску прочь и рухнул на колени перед ней. Она обернулась и… Господи, меня тогда еще проняло от этих безхитростных глазок без тени страха. Она глядела на меня и из-под шапки, платка и высокого ворота дубленки, я мог разглядеть только ее розовые щечки и маленький красный с мороза носик. Она улыбнулась и протянула ко мне маленькую ладошку, укутанную варежкой. Разжала, а в ней было несколько огненно красных ягод рябины. ~ Этого маленького ангела я так и не смог забыть даже спустя сорок с лишним лет. И как бы я смог, когда она приходила ко мне во сне и каждый раз в ее ладошке была рябина, а во взгляде такое родное тепло, что я просыпался со слезами на глазах и молил ее о прощении. Тогда то оно было мне неведомо. Но вот уже много лет меня не покидают мысли о ней. Я попросил Сэма подергать кое-какие ниточки и он узнал, что дочка того самого профессора Пересветова — Нина так и живет в Москве и по тому же адресу. Увидев ее на фото такой повзрослевшей и от того не менее прекрасной женщиной, я обомлел: да, ей за сорок, но вот зеленые глаза и естественное лицо без единой морщинки…боже, а ведь есть еще шанс. Шанс покаяться и рассказать о своей давней привязанности потому, что больше сил отрицать очевидное у меня нет. ~ И вот я снова здесь. Под окнами того самого дома и под деревом той рябины. Вновь так потянуло в груди, что я не смог удержать рвущегося наружу всхлипа. Я не могу зайти в дом, не могу увидеть ее потому что, боюсь. Слышу позади детский смех и едва не падаю без сознания: Нина, прекрасный ангелок, протянувший мне тогда не только ягоды, но и не осознанно вернувшая мне мое сердце идет под ручку с мужем, а рядом бегает их маленькая дочка. Меня прошибает знакомым чувством — болит за грудиной, а по щекам катятся слезы. Теперь я понял, что это был за знак… Мне вновь было суждено вернуться сюда, под сень веток огненно-красной рябины, чтобы увидеть, что мой ангелочек спустя столько времени продолжает жить и светиться теплом и радостью, словно эта огненно-красная красавица в мороз с пышными и раскидистыми ветвями. А я вот так и не смог. Потому и тоскую больно,

что упустил свое счастье с ней рядом...

~