Пионерский лагерь у леса

      Утро добрым не бывает, и Вася в этом окончательно убедился, когда, кажется, уж сильно раньше времени, не дав толком поспать после ночной вылазки, в их домик кто-то зашёл и разбудил. Этим кем-то оказалась Катя.       — Рота, подъем! — Раздался голос вожатой. Вася забубнил, разлепляя веки: — Катерина Чёт-Тамовна, идите нах… — и замолчал, вперев взгляд, мгновенно проснувшийся, в недовольное не меньше его самого лицо заведующей.       — Ну, молодой человек, договаривайте… Вы же у нас крутой, как варёное яйцо…       Великов не ответил, только потянулся к соседней койке и пихнул Серёгу, который вопреки раннему возгласу вожатой продолжал дрыхнуть и, вероятно, видил десятый сон.       — Серый… — Тихо позвал он. Тот наконец тоже соизволил начать просыпаться.       — Че те бля надо, Вась… — Гот хотел было сделать фейспалм, но вместо этого шлепнул не свое лицо, а шею товарища, да помощнее, что б наверняка.       Серёжа айкнул, поднялся с места, заставив пружины на старой железной кровати скрипнуть, и хотел влепить сдачи соседу, но тоже посмотрел на Катьку и старуху рядом.             — Екатерина… — девушка вздохнула. Не хотела она этого делать, но уж придётся. Ей и самой влетело уже, если не выполнит просьбу-приказ заведующей ещё Больше отхватит, да ещё и рискует вылететь. Тоже не слишком приятно.       — Ребят, просыпаетесь, умывайтесь и идёте чистить туалеты. За то что вчера гуляли в неположенное время и плохо себя вели.       — Но… — хотел было возразить Великов, но заведующая перебила. — Никаких но, товарищи пионеры. Шагом марш к умывальникам! Ать-два!       Если это «ать-два!» было попыткой в кой-то веки пошутить, то не к месту. И юмор у старухи отвратительный и не смешной.       Но одна нога здесь, другая чистит толкан, так сказать.

***

      Воняло так, что даже школьный туалет показался бы пахнущим альпийскими лугами. А некоторые кабинки и выглядели не сильно лучше чем пахли.       С другой стороны удивительно, что тут вообще была нормальная канализация и унитазы, а не как на какой-нибудь даче или у деда на кладбище, деревянные будки и внутри дырка в полу, перепачканная дерьмом и дай бог имеющая над собой наспех сколоченное подобие стула с приклеенным поролоновым сидением.       — Как заботливо, тут даже есть ершики! — саркастично цокнул Васек, как ни странно, без лишних прериканий принимая то за работу.       — Мне батя рассказывал, что в армии иногда заставляли зубной щёткой чистить… — А вот что ещё более удивительно, что Серый тоже быстро присоединился.       — Брешишь… — Фыркнул гот. — Да зуб даю, правда. Не удивительно, мне отец говорил, в армии и не такое приказывают. Тебе вот батек что рассказывал? — на этих словах Вася ещё больше помрачнел, даже, кажется, погрустнел.       — У меня отец умер, когда я шкет ещё был. — А… — Протянул Серёга, — Извини, не хотел на больное давить. — Да проехали, — он даже удивился. Всё же это недоразумение умеет что-то кроме как шутить тупые шутки в не подходящие моменты.       — Музыку бы сюда, — после паузы сказал Серёжа. — Ага, музыку. Сразу Шелега. Сорок лет как под наркозом я работал говновозом…       Серёга весело фыркнул, затем, ненадолго замолчав, спросил. — Извини, а если не секрет, то… как у тебя папа умер?       Вася вздохнул. Вроде белобрысый и не настаивал, но вроде как он уже привык, что так просто Серёга не отвяжется. Да и ничего такого страшного секретного в рассказе про отца Великов не видел.       — Не секрет. Если кратко, то тромб оторвался. А вообще… это целая история, как раз в твоём вкусе. В плане дерьмовых шуток.       Серёжа поднял бровь. — То есть?       — Ну, слушай. Мать мне сказки всякие рассказывала, в детстве безобидные. Ребёнку же не скажешь, что отец умер. Сначала, что папа у меня в космонавты подался, потом что бизнесмен и в Америку улетел, на сделку…       Серый хохотнул.       — Вот родня когда я это в новый год за столом рассказывал, так же ржала. — Брюнет чуть отвлёкся от рассказа, прожолжая работать и пытаясь отмыть унитаз, — Катька ведь куски наждачки вроде дала на всякий? Дай сюда. Ага, спасибо… Ну так вот. Ещё однажды мне дед сказал, что папу в унитаз смыло… Да че ты ржешь? — И это мои-то истории 'одна ебанутее другой'… — сквозь смех произнёс второй парень.       — Ой, ну тебя. Вот… потом, лет в десять, я уже узнал, что батя мент был. Мать уже сказала, что он на задании погиб. А потом я уже от какого-то дядьки про тромб узнал.       — Мда. Интересная у тебя жизнь, — то ли с весельем, то ли с сочувствием произнёс Серёга. — Не то слово. Сам в шоке, какая у меня семейка, — буркнул Вася. — Ты там всё? — Погоди, тут вообще всё… — Ой, фу… — да уж, ближайшие полчаса, если не весь час, им явно будет чем заняться.

***

      Вообще, как оказалось, терпеть этого тупорылого деревенщину, или, точнее, сельчанина, оказалось проще, чем он ожидал. Да и не то что бы терпеть. Оказывается с ним можно было не только травить глупые байки и анекдоты, а даже обсудить что-нибудь интересное. Не только семью, имелось ввиду, Серёжа даже немного шарил за те же группы, что и он…       — Вонизма теперь от наш конечно… Где, ты там говорил, у нас душ находится? — Ща, я… — О, вот вы где! Я начинала думать, что до обеда вас не дождёшься, — Катя подошла ближе, пока что совсем не обращая внимания на исходившую от них вонь. — К вам тут ещё новенький.- А как же хотелось перед этим всем сполоснуться да сменить одежду… — Иди сюда. Ээ… а как тебя, ещё раз, зовут?       — Ксинг, — из-за спины Екатерины показался высокий и мускулистый, больше похожий на вожатого, чем на пионера, парень с ярко выраженной азиатской внешностью и каким-то едва уловимым акцентом. Великов сначала подумал, что казах, но у казахов акцента он не припоминал.       — Ксинг. Знакомься, это Вася и Серёжа. — Здрасьте… — Привет. А ты азиат, да? — Серый задал тупой вопрос с очевидным ответом. — Да, китаец. Ксинг Болинг Гу… — Чинчанчон, — Шуточное прозвище, данное Ксингу Серёжей, показалось забавным даже подуставшему Васе. И правда, Чинчанчон звучало проще его полного имени и фамилии. И всё же вопрос где помыться волновал его сейчас куда больше. — Да кому я говорю…- Устало пробормотал тот, но китайца уже никто не слушал.