Заблудшие в цветах

      Вчера, в понедельник, прогулка по парку продолжалась до самой темноты. Колин, возвращаясь домой на последнем автобусе, ожидал, что ничего хорошего его не ждёт, но снова ошибся. Его встретил только переполненный надежд Эдвард, а родители словно не изменились, будто ни болезни, ни истерики, ничего не было. Колину осталось лишь догадываться, что так повлияло, был ли это полностью пустой, удивлённый взгляд Джеймса или просто какой-то перелом, окончательное осознание, что происходящее уже не под их контролем и всё давно решилось. Для Колина тоже что-то сломалось.       С непривычным ожиданием и тоской он вышел на крышу. Вновь было солнечное, податливое утро. Ласковое тепло целовало худые щёки и лезло под шапку. Ветер медленно перекатывался по крыше, глотая пыль и мелкие цветочки липы, принесённые им же. Привычная атмосфера сухой крыши навевала чарующее ощущение спокойствия. Колин поднялся сюда, ища успокоения, но оно предстало перед ним совсем иным, оно открылось многими видами, открылось другим человеком. И казалось, что он такой же поломанный, лишённый самого дорого, остался наедине с чем-то внутренним и непомерно тяжелым, что и желал убить.       Колин покачал головой, поправляя водолазку. Он не знал, что же внутри него так страстно желало своей смерти. — Хотелось бы мне узнать, что же Джеймс старается вырвать из своего тела. — Омега медленно пошёл по крыше.       Странная надежда, что он пришёл первым, повисла на плечах. Колин хотел победить в соревновании, которое придумал сам для себя. Словно должен был доказать себе что-то, но только что? Что может встать к самому раннему автобусу? Что проделывает более долгий путь и оказывается первым? Глупость, Джеймс тоже может жить где-то далеко. Но почему-то Колин был уверен, что с крыши этого дома альфа смотрит не только на небоскрёбы, но и на свой Дом.       Любуясь высотками, греющимися под лучами солнца, Колин остановился у облюбованного в прошлый раз места, пряча руки в карманы. Прохладный утренний воздух покалывал усталые лёгкие, где-то ворковали голуби. Бесстрастное утро располагало к ожиданию — и омега ждал. Он кусал бледные губы, изредка кашлял, а смотрел только на небоскрёбы. Оттенки неба отражались в их гранях, окрашивая высотки в цвета рассвета: голубой и пастельно-жёлтый, нежный синий. Утро растеряло мелкие, редкие облачка, теперь беспризорно гуляющие над городом.       Колин не знал, сколько длиться ожидание, но: — Доброе утро. — По крыше неспешно шёл Джеймс.       Впервые смольные волосые до плеч оказались распущены. Приподнимая брови, омега даже залюбовался легкими кудрями, спускающимися к ровной коже, открытой майке. За спиной альфы удобно устроилась гитара, а в руке — рюкзак. Колин, поймав себя на том, что просто пялится на альфу, неловко улыбнулся и снова перевёл взгляд на небоскрёбы. — Доброе. — Давно тут?       Колин отрицательно покачал головой, медленно кусая губы и заламывая пальцы. Что-то в груди немного ныло и царапало. Однако, приступа не случилось. Омега помог расстелить плед, сложив его вдвое, ведь в один слой оказалось холодно, а после присел, вытаскивая из кармана телефон и кладя к себе на колени. Приятное молчание сопровождалось глухим звоном жестяных банок, которые Джеймс ставил на голую крышу. — Газировка апельсиновая? — Да. — Терпеть не могу апельсины.       Альфа цокнул языком и присел рядом. Из-за того, что плед сложили вдвое, сидеть пришлось достаточно близко друг к другу, почти вплотную. Колин несколько минут чувствовал жёсткий, неуютный дискомфорт, но всё же свыкся. Мальчик обнял колени руками, кладя на них голову. Слабенький ветерок стих и оставил их в полной тишине, в кристальном недвижимом воздухе. Наверное, для того только, чтобы Колин наконец-то обратил внимание на запах иван-чая. Странно было осознавать, что омега отказался от запахов, от других людей, боялся ощутить их притягательную индивидуальность.       Позволив себе, омега повёл носом, почти коснувшись плеча Джеймса. Сладковатый запах упал на ресницы мелкими иллюзорными лепестками. Но кроме неосязаемого, будто несуществующего запаха, Колин ощутил обычный человеческий запах, стало даже как-то неловко. — Запах приятный, — прошептал омега и отвернулся. — Это комплимент? — Не смейся. Я чувствую себя предателем. — Это ещё почему? — Джеймс открыл банку. — Я бы понял, если бы мы жёстко потрахались. А так, зачем привязывать себя к какому-то человеку? Он тебя не любит, а ты умираешь от тоски по нему. — Давай я тебя о том же спрошу.       Альфа усмехнулся, сделал глоток газировки и ответил: — Вот в этом и наша проблема. Это просто проблема. Легко посоветовать другому, потому что сам ты застрял в этом. Ты видишь выход, но на самом деле там стекло. — Как же это… верно.       Они замолчали. Колин тоже открыл газировку, а Джеймс взял гитару, медленно на ней что-то наигрывая. И от чего-то эта ужасная, апельсиновая газировка нравилась. Омега помнил, как после больницы его от апельсинов чуть ли не тошнило, но сейчас… что-то сломалось. Колин цокнул языком и сел спиной к альфе, опираясь на его плечо, а ноги вытягивая. — Я тебе диван что ли? — Я тебе мешаю? — Колин сделал один глоток.       Альфа посмеялся, продолжая играть на гитаре. Конечно, ему было не слишком удобно, но почему-то он не хотел отстраняться от Колина. Они приходили сюда, чтобы умереть, но умирало только что-то в них самих. — Между прочим, я-таки написал текст, — сказал омега через несколько минут. — Он ужасно депрессивный. — Прям для нас. — Мы с тобой странные. Сегодня должны были, ну, того… — Сдохнуть, — перебил Джеймс. — Просто никто из нас, кажется, не хочет умирать. — Или нам просто очень страшно.       Альфа и омега замолчали. Джеймс так и продолжал играть на гитаре, а Колин смотрел на небоскрёбы и пил газировку. Однако, это продолжалось недолго. — Я думал, что во время болезни у человека пропадает запах, — сказал омега. — Возможно, это не у всех.       Джеймс отложил гитару. Вместо того он взял младшего за плечо и наклонился к его шее, даже касаясь нежной кожи носом и шумно вдыхая, стараясь почувствовать запах. Колин невольно замер, с трепетом чувствуя чужое человеческое тепло и дыхание. Слова не коснулись языка, застряли в горле. Стыд и неловкость вцепились в них, не дав слететь с губ. А Джеймс совсем не думал, как сейчас себя чувствует омега. Он, наконец-то уловил тоненький, хрупкий запах мяты и ощутил его резкость. Наверное, стоит сравнить это с жвачкой, которую сразу запили холодной водой, раскрывая обжигающе свежий, ментоловый вкус. — Чёрт возьми, как мне увидеть тебя до болезни. Я предложу тебе выйти замуж, — с усмешкой сказал Джеймс, отстраняясь и смотря на покрасневшее личико младшего. — Не дави на больное.       Колин отвернулся, натягивая воротник водолазки на нос. — Так ты хотел выскочить за этого учителя замуж? — Вот и нет! — эмоционально прошептал омега, слабо закашлявшись.       Джеймс немного помолчал и расслабленно сказал: — Я тоже хотел, чтобы Он стал моим мужем. Знаешь, тех самых глупых школьников, которые заключают брак, а затем живут вместе до гроба? Вот, я тоже надеялся, что Он будет тем самым, моим мальчиком. Я… я испытывал тоску по людям и хотел, чтобы Он исправил это. Думаю, ты понимаешь, что мы оба хотели через этих людей достичь своих целей. — Любовь просто наказала нас. Она — оказалась настоящей.       Омега кивнул, заламывая пальцы и не отводя взгляда от высоток. Солнце слепило, а глаза слезились, но Колин не хотел отворачиваться. Всем свои сердцем он верил, что их выводы ошибочны и их ещё ждут новые открытия, которые будут куда более болезненными. Некоторое время пришлось молчать. Тишина оказалась кисло-сладкой. Джеймс продолжал играть на гитаре сложные и не слишком переборы, знакомые чем-то, но будто неосязаемые. Они только больше погружали в раздумья. Колин готов был поклясться, что утонул бы в нетерпеливых, рассерженных мыслях, если бы Джеймс не заговорил: — Знаешь, никогда о таком не задумывался до встречи с тобой. А ты? — О таком невольно задумаешься, стоит подумать о своём будущем? Кем ты станешь? На кого придётся наступить, чтобы стать хоть «кем-то»? Все вопросы совести и смысла жизни начинают тебя преследовать, — ответил Колин. — Мне так сложно было определиться со своим будущим, поставить себе цели и вдохновиться ими. И всё было зря. Эти стремления так въелись в меня, что мне до ужаса больно их терять из-за какой-то болезни. Все на меня надеялись. Я был их счастьем, звёздочкой, но всё испортил и не хочу умирать на их руках. Я словно самая любимая игрушка, которая вдруг сломалась и в неё ещё пытаются играть. — А ты самовлюблённый, малыш, — посмеялся альфа. — Никогда за собой не замечал? — А это плохо? — Зависит от ситуации. Наверное, это ещё одна причина, за что любовь тебя наказала.       Колин нахмурился, скептически взглянув на альфу, но в ответ ему смотрели прозрачно-янтарные, охладевшие глаза. Они были прекрасны, особенно ресницы и собственный разрез глаз. Поджав губы, омега невольно задрал подбородок. — Ты — такой упрямец, так прикидываешься нежным омежкой, — продолжил Джеймс. — Это красиво.       Снова не найдя, что ответить, омега отвёл взгляд. — Хочешь, сыграю тебе «Воскресенье»? — Ты сможешь на одной только гитаре? — А мы говорим об одной и той же песне? — спросил альфа. — Да. Думаю, да.       Колин сел ровнее, делая глоток газировки. Как же он давно не пел. Ужасно давно. Врачи не запрещали петь, но что-то внутри, под сердцем, не позволяло омеге произнести и слова песни. Сейчас… что-то сломалось. Он слабо прокашлялся, надеясь только, что не вызовет приступ своим пением и не доведёт Джеймса до истерики просевшими навыками. А Джеймс перенастроил гитару, побренькал на ней что-то и сообщил, что он готов. — Мы никогда не были в дуэте. — Колин нервно улыбнулся.       Но Джеймса это совсем не смущало. Он принялся играть. Несколько раз они не могли начать: Колин внезапно смеялся каждый раз, когда ему нужно было открыть рот. Только после недовольного шиканья альфы, он поправил шапочку и наконец-то поборол приступ смеха. Никогда до этого Колин не ощущал от пения столь ярких чувств. Неловкость. Детская радость. Дежавю. И голос Джеймса открылся ему иначе. Низкий и бархатный, он стелился по строчкам, словно бы приподнимая голос самого омеги. И как же сейчас им был близок текст.       Весна кругами бегает по лужам       Босыми ногами — ей никто не нужен       Посреди строчки Колина пробрал приступ. Он закашлялся и отвернулся, кашляя в ладони. Джеймс прервался, поглаживая омегу по спине тёплой широкой ладонью. Когда приступ закончился, альфа дал младшему салфетку, помогая вытереть кровь. Сам же он от пения не закашлялся даже. Колин только посмеялся, сославшись, что слишком много набрал в лёгкие воздуха. Музыка возобновилась. Лёгким смешком она соскользнула с губ омеги на забавных, символичных строчках.       Ей надо веселиться…       Так хочется просто напиться       Одного раза оказалось недостаточно. Джеймс снова начал играть начало, а Колин снова приготовился петь, читать текст этой песни о глупой рутине, в которой легко теряется человек, навсегда заболевший и не умеющий жить. Они тоже не умели. Не умели, и уже не было времени искать ответы в этой жизни. Они были никому не нужны, потому что всё давно решилось. Альфа и омега пели долго, разные песни, удивлялись схожим вкусом, а потом снова пели. У Джеймса всё-таки случился приступ, у Колина ещё несколько, но пение так нравилось, что они не останавливались. Этот час без малого мелькнул одним мгновением, одним текстом песни. Воскресенье.       Когда оба слишком устали, Джеймс отложил гитару. Солнце уже было высоко. Оно перекатывалось по маленьким горбатым тучкам, разливалось яркими лучами и постепенно раскалялось, что вот-вот и обожжёт слабую бледную кожу омеги. Колин сидел спиной к альфе, откинув голову ему на плечо и смотря в небо. Пронзительная голубизна даже немного щипала, заставляя глаза слезиться. А Джеймс смотрел только на свою гитару. Как давно он не пел для кого-то. Поправив за ухо витую прядку, альфа вновь с улыбкой вспомнил, как учился играть, чтобы впечатлить Его. Как же глупо, тратить столько времени на гитару, хотя только услышал, что Ему она может быть нравится. Наверное, лишь сейчас эта глупость стала не саморазвитием, а чем-то действительно нужным, таким нужным. — Мы всё ещё живы, — тихо сказал Колин, закрывая глаза. — Почему? Почему с каждым днём всё сложнее? — Возможно, что мы начали… привыкать друг к другу? — Привязались, — прошептал омега. — Всё испортили друг другу. — Джеймс отложил гитару на чехол и сложил руки на коленях. — Несмотря на то, что я считаю людей абсолютно разными, кажется, что есть в них что-то близкое. Желания? Мы, наверное, никогда бы не встретились, живи мы обычной жизнью, без этой болезни. — Да. — Смерть вырвала нас из руки судьбы, как будто мы две куколки. Играет с нами, связала красной ниточкой и смеётся, видя, как мы растерялись, как мы стараемся избежать своего решения, — продолжил альфа. — Даже я, признаю, не слишком далёкий человек, и ни одной книжки я в своей жизни без пинка не прочитал, но я задумываюсь о смысле этой грёбаной жизни, о том, что будет после, как я отмечу своё существование, когда никто, кроме незнакомого парня, обо мне не вспомнит без какой-нибудь надобности.       Альфа замолчал, смотря вдаль. Вновь величественные, ужасно надоевшие, но такие прекрасные небоскрёбы привлекли его внимание. Он несколько минут сидел в тишине, не говоря и единого слова, только изредка приоткрывая рот, но всё равно ничего не говоря. — Как же глупо. Я влюблён в другого человека, но почему-то твоё присутствие держит меня здесь, — всё же сказал Джеймс. — И я не хочу, чтобы ты умер. Не потому что Эдвард сказал, что у тебя есть шанс на выздоровление, а просто. Мне кажется, что я выздоравливаю. Нет, может я ошибся, но… кашель стал не такой частый. Не знаю, в чём причина. Может быть, что-то изменилось.       Он снова замолчал, дожидаясь от Колина хоть какой-то реакции на это откровение, но тишина. Альфа неуверенно посмотрел на мальчика. Глаза омеги были закрыты. Расслабленный, он выглядел менее болезненно, чем обычно, словно во сне его внутренняя тревога отступила и пока не тревожило слабенькое тело. Джеймс тихо вздохнул, смотря на спящего. Он ведь так старался выразить то, что сейчас происходит с ним, а в итоге Колин ничего этого не слышал. Омега просто пригрелся на солнышке, а стоило закрыть глаза, как сон прикоснулся к коже и завладел сознанием. — Уснул, — с обидой прошептал альфа.       Однако, обижался он не долго. Как никто другой, Джеймс мог понять, насколько плохо омега спит ночью, как от каждого приступа просыпается, как старается сдержать кашель, чтобы никого не разбудить. Сам альфа жил один. Наверное, только соседи и слышали, как приступы тревожат его. Только стены и сонный воздух знали, как он хрипло ругается, застирывая испорченную наволочку. Невольно задумавшись об этом, Джеймс тихо усмехнулся своей жалкости. Он сидел и просто улыбался. Тоже хотелось спать. Заснуть и проснуться в другой жизни, в другом теле. Проснуться чистым и невлюблённым, освобождённым от болезненной привязанности, которая хочет отобрать жалкие ниточки существования, перекинутые мостиками между их руками и пальцами. Больно было сомневаться в своей любви, сомневаться, что наказан просто так.       И Джеймс чувствовал, что засыпает. Через тонкую плёнку он понимал, что с течением минут солнце начинало обжигать, а что сам он тлеет под его лучами. Странные ощущения тревожили, как тревожили мысли. Хотелось только спать, чтобы не просыпаться, чтобы иллюзорное, никому не нужное тело было где-то далеко. И оно оставалось там, за плёнкой, пока внешний мир не напомнил о себе, не прислал коротенькое взволнованное сообщение: «Здравствуй, там Колин не с тобой?» — Это написал Эдвард. «Со мной» «Замечательно. Попроси его взять трубку, а то я не могу до него дозвониться» «Он спит» — ответил Джеймс, подняв сонный взгляд на омегу. — «Это очень важно? Мне его разбудить?» «Нет-нет-нет, пусть спит. Скажи, пожалуйста, он не обгорит? Жара стоит ужасная. Может мне его забрать?»       Джеймс задумался, вновь взглянув на омегу, но быстро переведя взгляд к солнцу и сквозь пальцы смотря на него. Оба они легко могут обгореть сейчас, особенно Колин, куда более бледный, у него уже начал розоветь носик и щёки. Вздохнув, альфа прикоснулся к его плечу и легонько потряс. — Просыпайся, малыш, — сказал он.       Омега промычал что-то, садясь ровно и протирая глаза рукавом. Кажется, несмотря на не очень удобную позу, он хорошо поспал, пускай и относительно недолго. Приоткрыв один глаза, Колин зевнул в ладошку и посмотрел на Джеймса. — Я долго спал, да? — Не очень. Тебе пытался дозвониться твой… старший брат? — Ой, Эдвард, — воскликнул омега.       Он скорее взял телефон и разблокировал его. Пропущенных вызовов там было с добрый десяток. Колин чуть не заскулил, но номер двоюродного брата набрал. И двух гудков не прошло, как Эдвард поднял трубку, начиная чехвостить младшего во все тяжкие. Джеймс даже улыбнулся, видя сонное виноватое личико омеги. — Эдвард, — затянул он, чуть не захныкал, — не бей… я даже рюкзак с собой не взял, какой крем от загара? — Я знаю. — Из трубки доносилось, как Эдвард смеётся.       Джеймс снова позавидовал им. — У меня есть крем от загара, только дома, — вздохнул он через несколько минут. — Слышишь, у Джеймса есть. Намажу я свой нос.       Даже после этого Эдвард так просто не унялся. — Ладно-ладно, прямо сейчас пойдём к нему! — Колин, наверное, сейчас на всё бы согласился.       И, стараясь поскорее отвязаться от Эдварда, омега скинул трубку, только услышав слова прощания. Выдохнув, Колин с тихим шипением прикоснулся к своему носу. Ласковое «розовая», которым его кожу окрестил Джеймс, оказалось хорошо припаленной шкуркой. Колин даже пожалел, что вышел сегодня на улицу. Скуля, он приложил руки к обгоревшим щекам и поднял взгляд на альфу. Его нос тоже красноты не избежал, поэтому Джеймс молча собирался домой. — Серьёзно к тебе пойдём? — Да.       Колин неловко улыбнулся, поднимаясь и помогая складывать вещи, словно бы торопился, опаздывал на последний поезд в личное пространство альфы. — Может по дороге к тебе купить в магазине сметаны? Мы уже всё равно обгорели. — Ты будешь сметаной мазаться? — И тебя намажу! — с энтузиазмом сказал Колин. — Я буду кричать…