Заблудшие в цветах

      Просыпаться оказалось так тяжело. Тело словно не отдохнуло. Колин с трудом понял в каком положении лежит, почему-то на спине оказалось так неудобно, сердце словно давило на лёгкие и мешало дышать. Рукав незнакомой одежды, кажется, рубашки, накрахмаленный словно, врезался в запястье. Одеяло казалось тяжёлым, как и веки. Глаза открылись медленно, словно бы Колин потянул за ниточки и дождался срабатывания механизма. Звуки наконец-то прильнули к ушам. Где-то в стороне холтер отсчитывал пульс, тихо пикая в такт каждому удару сердца. Так же громко оно стучало в самих ушах.       Омега медленно поднял руку из-под одеяла, прикасаясь к лицу. Кожа была холодной. Он потянул вторую руку. Её что-то не пускало. Безвольно лёжа в полумраке, Колин с трудом задался вопросом, почему ему не страшно. Но вскоре об этом вопросе забыл. Он лежал и осматривал стены. Светлые, хорошо различимые в лёгком сумраке, они бросались в глаза. Привлекал внимание и белый потолок, вытянутые лампы на нём. Ничего больше омега осмотреть не смог, нужно было сесть. Тело слушалось плохо. Он снова потянул руку, что не поддавалась. Рядом кто-то зашевелился. Почему-то омеге казалось, что это Джеймс.       Да, это был он. Туман шума и света ослепил. Зажимая уши руками, он сел и весь сгорбился. Сидел так, пока кто-то не прикоснулся к плечу. Касание знакомое. Глаза открылись тяжело и с тем же трудом привыкали к свету. Различив вокруг неожиданно много людей в зелёной медицинской форме, Колин наконец-то осознал, куда попал. Один из незнакомцев приблизился, обнимая омегу так крепко, как мог только один человек. От него пахло иван-чаем, так сладко. — Джеймс, — прошептал младший, — Джеймс…       Альфа что-то говорил, отстранившись, уступив место врачам, медбратьям. Колин с трудом понимал, кто это. Он смотрел только на альфу: на его нечёсаные волосы, торчавшие из-под медицинской шапочки, на его слегка опухшее лицо, глаза, ко всему тому покрасневшие, с выпавшими частично ресницами, на его покусанные губы. Этот страшный вид так сильно сжал что-то в груди, что омега закашлялся, пугая всех вокруг. Отняв ладони ото рта, он снова увидел кровь. — Это… снова? — тихо спросил он, не поднимая глаз.       Вокруг стояла тишина, только медбрат рядом что-то делал с капельницей и холтер безжалостно отсчитывал участившийся пульс. Наконец кто-то из врачей сказал, что вызвали родителей Колина, и они стали расходится, остался только один, но он отошёл в сторону. Омега проводил его взглядом и снова посмотрел на Джеймса. Они молчали, но сердце не откликалось на это. Оно чувствовало в этом молчание нечто ужасно страшное и холодное, будто мёртвое.       Альфа прошёл к постели Колина, сел рядом и вновь заключил его в объятия. Дышал он тяжело, словно пытался не заговорить, не заплакать. Это так пугало. Чувствуя его приятный запах, Колин ощутил весь его страх, такой глубокий, что он впивался в кости, грыз их и ломал. Подсознание сложило все кусочки, все симптомы, выдвинуло теорию, но омега не верил ей. Не верил и хотел услышать сам, хотел услышать, что просто споткнулся и ударился головой. Голова не болела, не болело ничего. — Джеймс, поговори со мной, — попросил омега. — Не заставляй меня, — едва слышно ответил альфа.       Они снова молчали. — Мне… Мне очень страшно, — всё же продолжил Колин.       Но Джеймс не хотел говорить. Омега чувствовал, как его всего крючит и ломает, как его тело и всё самое сущее плачет, хотя на щеках альфы не было и слезинки. Это разрушало. В палате словно медленно тускли лампочки. Становилось темнее и темнее. Мрак душил. Он сжимал лодыжки и запястья, пережимал шею и не давал дышать, пока сам шептал что-то на ухо шумом аппарата, отсчитывающего удары сердца. Колин неожиданно весь сжался и уткнулся в плечо Джеймса, словно бы он мог защитить и помочь сейчас.       Колин не смог бы сказать, сколько прошло времени, но в палату вошли родители и Эдвард. Они оказались такими страшными. Чувствуя взгляды опухших, заплаканных глаз, омега пожелал скукожиться ещё больше, а затем стать пылью и исчезнуть. Но не мог. Он смотрел на свою семью, погрызенную болью, всю в выщербинах мучений. Дрожащие губы, руки. Бледность, выступившая худоба. Большие, стеклянные от слёз глаза. Отец-омега обнял сына, заняв место Джеймса. Эдвард не решился подойти. Он смотрел на брата, а солёные бисеринки катились по его щекам. Не сразу заметив слёзы, старший омега стёр их и сцепил руки в замок.       В палату вновь кто-то вошёл. Подняв глаза на незнакомца, Колин вздрогнул. Прекрасный, высеченный изо льда, холодный, он поправлял халат и бумаги в своих руках, словно готовился поздравить с выздоровлением. — Вы провели в коматозном состоянии девять суток, за время которых прошли через множество обследований, — заговорил врач.       Колин его едва слышал. Он пытался осознать, правильно ли воспринимает реальность, понимает ли все слова, но не мог. Реальность душила. — Были диагностированы множественные раковые опухоли, восемьдесят их процентов в лёгких. Стадия рака терминальная и критическая. Симптоматическое лечение уже назначено.       Слух заволокло белым шумом. Его ханахаки оказалось раком. Колин смотрел на врача, но не слышал, как тот говорит о видах лечения, как утверждает, что ему гарантированы ещё пять лет жизни. Омега чувствовал, что ему лгут, но он задавал вопросы, на которые почти не слышал ответа, а затем спрашивал ещё и ещё. Родители обнимали его, только Джеймс неподвижно сидел рядом и Эдвард стоял в стороне. — Когда мне можно будет уйти от сюда? — Последний вопрос. — Процесс купирования симптомов постоянный. Вас переведут в хоспис. — Я могу выходить из него? — Да, через несколько недель.       Процесс лечения превратился в истинный кошмар. Неделя прошла мучительно мгновенно, а затем и вторая. Колин не мог и не помнил, что с ним делают, где его палата, где проходят процедуры. Всё происходило как в тумане, но он так отчетливо помнил, как они вместе с Джеймсом сидели перед процедурой в палате и смотрели в окно. Омега гладил старшего по волосам, перебирая крупные смольные кудри, они были такие мягкие. Пахло антисептиком и иван-чаем. Образ палаты не складывался в голове. Колин так хотел запомнить всё, что было вокруг, но редкие обрывки уплывали из его памяти. Он разрушался. — Скоро можно будет пойти на нашу крышу, — прошептал омега. — Раньше там пахло липой. Мне, оказывается, всегда нравилось, как пахнет липой и иван-чаем. — Я сыграю на гитаре, — добавил Джеймс.       Колин кивнул и они снова замолчали. — Знаешь, от тебя так вкусно пахнет мятой, — вдруг добавил альфа. — Правда? — Разумеется.       Но Джеймс врал, врал так много. Лгал каждый день. Каждое утро он просыпался рядом с Колином, обнимал его, целовал в губы и говорил, как хорошо омега выглядит. Нет, он выглядел ужасно. Кожа натянулась на вновь остриженном налысо черепе, натянулась на худых плечах и рёбрах. Бледное, чуть ли не синеватое лицо пугало. Глаза ввалились в глазницы, стали пустыми. Нежные руки иссохли, кожа шелушилась. Но альфа любил эти руки. Он взял ладонь мальчика, прижимая к своей снова влажной солёной щеке. — Джеймс, ты помнишь, как мы хотели всё прекратить? — тихо спросил омега. — Помню. — Я хочу, сейчас. Помоги мне.       Альфа долго смотрел в глаза Колина, не отпускал его руку, но не отговаривал, не просил передумать, пожить ещё немного. Они не попрощались, не поцеловали друг друга, не обменялись больше и словом. Слёз не было. Они оба были полностью разрушены.       Колин лёг на постель, сложил руки на груди, сжал больничную пижаму. Закрывая глаза, он медленно выдохнул, слушая, как Джеймс берёт подушку. Омега не вздрогнул, не дёрнулся, только прошептал несколько слов любви. Но вот эта подушка оказалась у лица и дыхание полностью пропало. Колин не смог, не справился. Он попытался оттолкнуть альфу, но поздно. Джеймс не отпускал. Ощущения, звуки потускнели — и мир вновь исчез.       Омега внезапно сел, обнаружил себя на постели в номере. Рядом с кроватью на полу корчился Джеймс, прижимая руки к животу. Слёзы сами навернулись на глаза. Плача, откровенно рыдая, омега слез с кровати, обнимая старшего и прижимаясь к нему. Всего трясло так сильно, а слёзы так и продолжали катиться, руки не слушались. Чувствуя, как горячо в ответ обнимает Джеймс, Колин расплакался только сильнее, шепча сквозь рыдания о своём кошмаре, но понять его было невозможно. — Что происходит?!       В комнату влетел Эдвард, услышавший истерику даже через беруши. Увидев брата в слезах он подумал о всём, о чём только можно было, но вскоре по едва связным и различимым словам самого омеги хоть немного, но понял, что происходит. Присев на колени рядом с Джеймсом и Колином, он бережно погладил брата по плечу и волосам, после оставляя это альфе и успокаивая младшего только словами.       Колин плакал долго и ещё дольше его пришлось отпаивать водой и умывать. Сам он всё время не отходил от Джеймса, держался за его руку, будто бы старший может в любой момент исчезнуть. Для всех этот кошмар оказался тем ещё испытанием, но всё же Колина удалось вернуть в кровать. — Если что, кричите. Я услышу, — сказал Эдвард, уходя из комнаты. — Ужас какой-то… — Это было так ужасно, — вздохнул омега, всё прижимаясь к Джеймсу.       Они лежали под нормальным одеялом со свежим бельём. Тепло и запах иван-чая успокаивали, но сердце Колина ещё так быстро билось, совсем не могло успокоиться. Такое перепуганное, оно любило и боялось настолько сильно. Джеймс тихо вздохнул, бережно обнимая младшего. Он казался теперь ещё более хрупким и нежным, так страшно было ему навредить, такому влюблённому, буквально обнажённому в своих чувствах. — Я не хочу оставаться без тебя, — вновь заговорил Колин. — Я не смогу даже умереть… — Не понадобится. Это всего лишь сон. Просто кошмар, — постарался успокоить альфа. — Ты очень устал, солнышко. Просто устал. Нужно ещё поспать, шесть утра сейчас.       Омега несколько раз тяжело кивнул и закрыл глаза, прижавшись к груди Джеймса. Чутко ушко едва-едва, но расслышало, как бьётся его сильно сердце. Это успокоило и вернуло сон.