конь мой

у хасэбэ не было никаких проблем с того самого момента, как яманбагири перестал быть помощником санивы. день был просто чудесный, он пытался придумать речь — пылкую, чтоб трогала за сердце, чтоб хозяйка поняла, что не ошиблась. потом ходил по общей комнате, то и дело поправляя сутану, принарядился ведь по случаю. миказуки даже пошутил, что в его время так нервничали только по случаю свадьбы или объявления войны, за что сразу же получил кармический ответ в виде запрыгнувшего на спину тигренка мелкого тоширо. их в цитадели много, хасэбэ честно старается каждого запомнить. (и даже не тигрят) яманбагири тогда вышел из комнаты санивы через несколько часов, весь какой-то не такой как обычно, и хасэбэ даже речь свою забыл о том как благодарен (не очень) за помощь и что пора отдохнуть. перекинулись парой кивков, даже одним вежливым поклоном, на том и порешили. вообщем, с того дня всё у хасэбэ было прекрасно. всё он держал под контролем, ну, отчаянно пытался. вечно был занятой и важный. и эта прекрасная жизнь продолжалась ровно до того момента, как ему пришлось первый раз вести с собой в экспедицию лошадей. в стойлах с ними проблем никогда не было, лошади любили хасэбэ, хасэбэ любил лошадей. один раз предотвратил продажу хакатой всей конюшни на ибее за пару сотен тысяч йен. одним словом, гармония. но беда пришла откуда не ждали. двадцатичетырёх часовая экспедиция мало того, что включала в команду, к ужасу хасэбэ, тех с кем он не то чтобы имел личные счеты, но предпочел бы не оставаться наедине, так ещё и на лошадях. был один плюс — он капитан, а значит его должны слушаться, как минимум, пытаться. — хасэ-бо, чего стоим? уже пол часа хасэбэ сверлит взглядом свой полевой дневник, бубнит, что сверяется с данными и замолкает. сверяется так тщательно будто это не рядовая экспедиция за углём и сталью, а вылазка в императорский замок. как будто их тут за каждым углом ждёт огромный кебиши. хасэбэ думает, что точно отыщет где-нибудь между страниц записки о том как оседлать лошадь, как вести себя, когда ты не на двух ногах. даже к ним привыкнуть было проще. но ничего не найдя уже раз в сотый, он только сильнее проклинает день, когда пропустил лекцию отегине о том как правильно скакать галопом. зато он помог саниве заполнить квитанции по счетам! — в твоём дневнике расписано поминутно как нужно собирать уголь, хасэбэ-кун? соуза. зачем он здесь? почему именно сейчас? где хасэбэ просчитался в столь недолгой жизни токен данши, что его команда это действительно соуза и цурумару? хорошо, думается ему, что хотя бы нихонго с фудо остались дома, помогая чистить пляж за скалой. нынче в цитадели нехватка рабочей силы. санива и так высылает демо-версии отрядов, лишь бы охладителя, да стали побольше набрать. соуза, вот, порой приносит цветы. хасэбэ раньше не понимал зачем. не их это дело собирать такую мелочь, а потом увидел как хозяйка сидела на энгаве рядом со старенькими тачи и собирала букет. перед ней на пятках сидел соуза, который потом провожал её куда-то к кленовой посадке на востоке от цитадели. хасэбэ себе такого позволить не мог, поэтому и спрашивать не стал. — я…на самом деле… — соуза похлопал хасэбэ по спине, укладывая голову ему на плечо. — так заметно, что я не… — ты не что? соуза всё знал, и то ли потравить, то ли перед цурумару опозорить захотел, как будто той пощёчины ему было совершенно мало. а хасэбэ и так настрадался, сначала этот дурацкий скандал, потом ещё и цурумару покоя не давал всё время что-то квяквя под нос. глупые розыгрыши устраивал и дышать спокойно не давал. хасэбэ пытался слушать, возраст как никак нужно уважать, а потом резко нагрубил. сообразил, что так вообще-то нельзя, журавль наверное помочь хотел, извинился и с позором ушёл в свою комнату. на энгаву в тот вечер он больше не выходил. — ничего! умереть не умрёт, думается ему, омамори под сутаной имеется, а тратить его на падение с лошади хасэбэ не собирается. главное сесть, а там уж как пойдёт. — цурумару-сан, вы по востоку, там возможно стали найдёте. соуза, двигайся ближе к северу. я буду в середине и к рассвету встретимся у этой скалы. соуза грустно вздохнул, убирая голову с плеча и отошёл к своей лошади. в этом вздохе было столько смирения с ситуацией, столько обречённости, что ещё немного и хасэбэ начнёт краснеть от стыда. цурумару же с момента оглашения команды вёл себя тихо и по его собственным меркам странно. то косился жёлтым глазом в сторону хасэбэ, то всё пытался пробиться в комнату к братьям самонджи, но то мицутада остановит наставлениями о питании в экспедиции, то миказуки начнёт фокусы для малышни показывать. а цурумару птица любопытная, ему всё интересно. — нагружаешь мои косточки, хасэ-бо? по твоему пути ведь только поле, даже леса нет, чего ты там искать собрался? неужто что-то своих дневниках скрываешь чем не хочешь делиться со старым мной. цуру-сан знает много, думаешь не видел чего? вообще-то цурумару был прав. по той дороге которую хасэбэ выделил для себя было только поле, в лучшем (хотя для кого) случае пару бамбуковых рощиц не больше их огорода. но ведь на это была веская причина — в поле нет гор, нет водопадов, нет той опасности, которая может ждать сидящего на лошади хасэбэ. в идеале, он надеялся просто вести её рядом, старательно добираясь до исходного места. даже совесть почти что не мучила, но после вздоха соузы и пожуривания от цурумару, он не был в этом уверен. — цурумару-сан, хотите оспорить решение капитана? — а если хочу? — получите по больной пояснице за произвол. соуза прыснул в рукава и забрался на лошадь, отходя к нужной дороге. он не стал ничего говорить, как и дожидаться прямого приказа расходиться, только ещё раз взглянул на хасэбэ и медленно поскакал прочь. цурумару тоже надолго не задержался. перед отъездом хотел было сказать что-то, но недовольно фыркнул и сорвался с места. хасэбэ думает, что никудышный из него капитан, если никто даже приказа не дождался.

***

спустя пару часов на ногах хасэбэ порядком устал. они начали чуть позже полудня, чтобы потом вернуться в цитадель не слишком поздно, всё-таки глубокая осень. вечерело рано, холодало по осеннему быстро. дома спасались теплыми накидками и зимними хаори, мицутада по случаю большого урожая почти каждый вечер готовил что-то тёплое и удачно бурлящее в кастрюле. а в экспедиции, тем более такой долгой, можно было только мечтать про домашнюю стряпню. хасэбэ и мечтал, аккуратно вёл лошадь к стремительно краснеющему горизонту и думал где бы организовать небольшой привал. ночью искать ресурсы смысла нет — вероятность наткнуться в темноте на ретроградов растёт, а найти угля или стали, которые можешь утащить — уменьшается. тем более, пока не совсем темно нужно соорудить костёр и заполнить дневник. записать всё что было и попробовать сообразить что же делать с лошадью. небольшие заметки на полях помогли немного успокоиться и согнать чувство стыда. взял и опозорился перед соузой и цурумару! один и так за глаза, а раньше и в лицо, называет псиной, а другой по старческой дурости разболтает всё своим хейанским друзьям. да в таких красках с правдой и неправдой, что потом вся цитадель смеяться будет. от позора не отмоешься. хасэбэ всё ещё немного злился на журавля за то, что тот однажды растрепал по чём зря всем в доме о том, что секретарь их многоуважаемого мастера дымит целыми днями! а ведь просто застал как хасэбэ с дурости попросил у нихонго сигарету. тому таскал джиротачи, а уж от кого он получал такой подарок большой вопрос. и ладно если бы просто малышня гудела, у них что не новость, то повод для групповых совещаний, но ведь надо было ляпнуть именно тогда, когда за столом со всеми в коим то веке сидела хозяйка. по ушам настучали и хасэбэ, и нихонго, и цурумару до кучи за всё хорошее. «мечи мечами, но здоровье у вас человеческое», — сказала тогда санива и покачав головой тихонько ушла обратно к себе. тогда был вечер, весна на изломе, цурумару только вернулся в цитадель, оттанцевал со своими где-то там, за лесом, и внутри всё потихоньку готовилось к лету. ранние ночи сменялись ранними рассветами, да так стремительно, что день опять пошёл на спад, наступила глубокая осень. — опять строчишь ни о чём, хасэ-бо? — цурумару-сан, вы что здесь забыли? спокойствия хотел? уединения? вот и получил. чёртов журавль даже тут влез. сейчас разворотит тут всё, что скрыто и всё, что на распашку, потопчется холодными лапками и улетит обратно. хасэбэ знает, хасэбэ слышал, а иногда кажется, что и видел. мицутада однажды сказал, что цурумару любит играть, смеяться и ёрничать с другими, с клинками датэ он самый ласковый, с хейанскими старичками он самый надёжный, но для других он как красная тряпка для быка. «бесполезный?» — спросил тогда хасэбэ, на что мицутада лишь хмыкнул. явно нет. если бы он знал, что за птица такая этот цурумару кунинага, то вскользь брошенная фраза о том, что не будь хасэбэ таким занудой, то он, цурумару, его бы поцеловал, обрела бы больше смысла. сейчас же это очередная шутка старого дурака, который любит со всеми играться. — извиняться не буду, мне было интересно, что ты прячешь тут, в полях. неужели пытаешься плести интриги как миказуки? — таким только он, да вы занимаетесь. при всём уважении, но мне бы ума не хватило столько придумывать. — удивил! что же я такого напридумывал? думаешь наврал тебе в истории какой? в ретрограды затисался, м, хасэ-бо? — какой смысл вам слушать такого зануду как я? и хасэбэ резко стало так стыдно, что он свои какие-то глупые подозрения вымещает на цурумару, который если и не дурак совсем, то отлично притворяется им. жизнь никого из них не жаловала, а он сейчас берёт и огрызается. может, цурумару вообще помочь хотел? в цитадели ценится взаимопомощь и все об этом прекрасно знают. у журавля помощь специфичная, это тоже все знают, но нарочно не обидит. — хасэ-бо, так ты хочешь чтоб я тебя поцеловал? — да так вы это вообще придумали?! — так ты только на мои слова о том, что ты зануда так реагируешь. яген вон постоянно так к тебе обращается, а тебе всё равно. — не дурите, цуру-сан. мне жаль, что я уже два раза сорвался на вас, но и вы поймите! то позорите перед госпожой, то говорите про какие-то глупые поцелуи! цурумару о чём-то задумался, смотря на слабый огонь перед собой, а потом громко квякнул и резко подсел к хасэбэ, совсем близко. наклонил голову к чужому плечу и подул легонько на шею. хасэбэ передёрнуло. — даже занудам нужны поцелуи, хасэ-бо. — вот ведь заладили! не нужно мне от вас ничего, ни поцелуев, ничего другого! — совсем ничего? — ничего! — и даже не обнимемся? — и так жалобно посмотрел, будто собака выпрашивающая кость. хасэбэ снова передёрнуло то ли от сравнения себя с костью, то ли из-за того, что он теперь чувствует себя виноватым. чёртова птица! зачем им обниматься? они даже на обеде сидят на разных концах стола, хасэбэ с мицутдой, а цурумару мечется между миказуки и братьями генджи, трепля языком. ни семья, ни друзья, даже знакомыми не назвать. может поэтому хасэбэ и не выдержал, фыркнул, схватил журавля за грудки и притянул к себе. следом за его пыхтением звякнули доспехи и всё стихло. как будто они оба не дышали всё то время пока хасэбэ жмурился, а цурумару слюнявил костюм. — пожалуйста, перестаньте слюнявить мне костюм. — не могу, хасэ-бо. сколько тебе надо посидеть в объятьях священного меча, чтобы рассказать о своих переживаниях? ну вот и вернулись к тому, что хасэбэ неуклюже скрывал и надеялся, что оно не всплывёт где-то в ночи, среди чёртова поля, когда рядом чёртов журавль. — не хочу рассказывать. — хасэбэ сильнее вжался в белую накидку, не давая самому цурумару сделать лишних движений. — а соузе рассказал. — ничего я не рассказывал! — ну-ну, не кричи. и положил свою холодную руку на макушку, похлопывая и поглаживая по волосам, как будто пытался успокоить беспокойного кота. было так непривычно, что хасэбэ по началу пытался вырваться, а потом притерпелся и даже как-то втянулся. расслабился в чужих руках, совсем позабыв о том, что вообще-то был недовольным неожиданной компанией. — так и не скажешь? — хотите воспользоваться моим замешательством? — ты в замешательстве? — не знаю. они молчали ещё несколько минут, после чего уже порядком вымотанный сегодняшним днём хасэбэ пробубнил о том, что пора расходиться. время позднее и вообще «вам, цуру-сан, возвращаться к месту ночлега надо». цурумару то ли не услышал, то ли специально проигнорировал, отодвинулся немного, всё ещё держа хасэбэ за голову и завалился вместе с ним на разложенный позади брезент. снова загремели доспехи, между ними чертыхался хасэбэ, пытаясь выпутаться из чужих лап. в спину больно упирались собранные сучья, поэтому, когда цурумару совсем близко притянул к себе, заставляя залезть под накидку, хасэбэ уже не был настолько против. — побрыкался и хватит. отдыхай, хасэ-бо. — и легонько поцеловал. хасэбэ сам не понял, что увидел. журавль смешно сморщил нос из-за того, что помпон с накидки постоянно лез куда не надо, но вот секунда и помпон оторван, а он уже целует. вроде бы просто коснулся губами, а лицо состроил такое будто собственноручно зачистил всю камакуру. хасэбэ не знает как реагировать и что говорить. спасибо? за что? лучше ему не стало, только раззадорилось всё внутри от непонимания и тоски, что цурумару теперь с ним шутки шутит. — я же обещал, хоть ты всё ещё зануда. — цурумару подмигнул. — расскажешь что тебе лошади сделали? — так вы только за этим устроили этот цирк? — хасэ-бо, опять выдумываешь. я птица мудрая, по просту ничего не делаю. — ежей в футоны тоже по какой-то причине подкладывали? — привлекал твоё внимание? — хасэбэ рассмеялся. возможно, всё оказалось не так плохо? цурумару ещё ни разу не подшутил, не обругал, пусть и шутливо, как он любил делать с неугомонными танто. просто лежал и слушал, не переставая поглаживать чужой затылок. едва затормозил, когда хасэбэ как будто сквозь боль и слёзы выдавил из себя признание, что на лошади сидеть не умеет и все занятия проводил с их госпожой в делах заботах. правда потом сразу спохватился, начал оправдываться, что она никак не виновата, и что он сам дурак не умеет распределять время. какой из него тогда секретарь? цурумару отвечал, что самый лучший. непрошибаемости хасэбэ в делах цитадели завидовали если не все, то многие. поорать с самого утра, если не вышли на дежурство? пожалуйста. отчитать при всех в столовой миказуки? как по расписанию. зато за дверями комнаты будь то своя или покои госпожи, сидел себе спокойно заполнял бумажки. иногда даже подпускал к себе, посидеть помолчать, пока не сообразив с кем говорит не вытворял за дверь. потому что они всё ещё не были ни друзьями, ни семьёй, но упорно двигались к статусу чего-то большего, чем просто знакомые.