Здесь были мои качели

Иногда Манон приходила, чтобы издалека посмотреть на ферму. Глядя на знакомый дом, она вспоминала то недолгое время, когда её семья жила там счастливо, когда был так весел и полон надежд отец, до того, как его довели до разорения и смерти Субейраны. Потом Манон переводила взгляд на поле, на бесконечные ряды гвоздик, и цветы ей казались капельками крови. Да ими они в некотором роде и были, выросшие на крови её отца. Так и в этот вечер она стояла на холме напротив фермы, где когда-то играла в детстве. Вон между теми бороздами она когда-то бегала… а вон на том дереве были качели, на которых она так любила раскачиваться – а мама всё переживала, что она с них упадёт… Вдруг Манон точно громом поразило. Под тем же самым толстым суком, на котором некогда висели её качели, сейчас стоял на стуле какой-то человек и привязывал к суку верёвку с петлёй на конце. Звать на помощь было некого – вплоть до деревни вокруг простирались безлюдные луга и рощи. Не успела Манон до конца осмыслить происходящее, как её ноги сами рванулись с места. Задыхаясь, она стремглав мчалась через поле – и в голове лишь стучала зловещая мысль, что она может не успеть. Мужчина накинул петлю на шею, оттолкнул ногами стул… Через несколько мгновений, показавшихся ей вечностью, Манон до него добежала. Одной рукой схватив его за ноги, другой она торопливо пододвинула стул обратно… Мужчина ещё дышал, и на сердце Манон нахлынуло облегчение. – Что же вы дела… – начала она, но тут же осеклась и отпрянула, посмотрев наконец толком ему в лицо и узнав Юголена Субейрана. «Ну, эти земли теперь принадлежат ему, вряд ли бы сюда зашёл кто-то чужой…» Несколько секунд Манон боролась с искушением снова отпихнуть стул прочь. За все страдания отца, за мамины слёзы, за её собственную тихую муку… Но она была не в силах сделать что-то подобное. Она не собиралась опускаться до тех мерзостей, что творили сами Субейраны. Перекрыть источник, пока сельчане не признают своей вины в смерти отца Манон – это одно. Но хладнокровно убить человека, да ещё того, кого ты же только что вытащила из петли? В глазах Манон закипели слёзы. Её злость и отчаяние из-за убийства отца, и подлости Субейранов, и равнодушия сельчан, и теперь вот того, что случилось сегодня, словно слились в один большой ком. Хотелось закричать, как тогда, много лет назад, когда она увидела Субейранов у ключа, и Манон проклинала свою усилившуюся с детских лет застенчивость, из-за которой ей и голос-то подавать при чужих было неуютно. Слёзы градом полились по её щекам, и Юголен, похоже, забыл, что меньше минуты назад пытался свести счёты с жизнью. Поспешно сбросив с головы петлю, он спрыгнул со стула и склонился к ней: – Манон… Манон, любовь моя, пожалуйста, не плачь. – Это что, очередной твой план добиться моей взаимности? – она в ярости указала на верёвку. – Задумал надавить мне на жалость? – Нет, нет, я клянусь тебе! Я понятия не имел, что ты где-то рядом. Я дяде прощальное письмо написал – оно в доме, можешь его глянуть – и завещание ещё… Ах, ну не плачь, пожалуйста, – смущённо повторил он. – Ты спасла мне жизнь… но почему? – Потому что такого конца никто не заслужил, – мрачно отозвалась Манон, – даже ты. – Но я убил месье Жана, – прошептал Юголен. – Ты всё правильно вычислила, Манон... Я мог бы его спасти – но не сделал этого. Один из убийц отца сам признал свою вину... К своему изумлению, Манон не испытала при этой мысли ни торжества, ни даже хоть какого-то облегчения – она только ощутила, что ужасно, просто невыносимо устала. – Прошло десять лет, – тихо сказала она. – Ты всё это время молчал и растил свои гвоздики. С чего вдруг ты решил признаться во всём сейчас – из-за меня, что ли? Юголен, дрожа, покачал головой: – Я... дядюшка сказал мне подружиться с месье Жаном, а в итоге он... он и правда стал моим другом. Правда. В ту ночь... когда... ну ты понимаешь... я плакал о нём по-настоящему, Манон, я не прикидывался. Десять лет я жил с тем, что натворил, и мне делалось всё хуже и хуже. А когда ты сказала, как ты меня ненавидишь... это добило меня вконец, ведь я же во всём и виноват... Ой, Манон, ну не надо плакать... не плачь из-за меня. Хуже всего было то, что он её любил. Даже будь он жестоким и хладнокровным, как его дядя, Манон и то было бы сейчас легче, но в каждом его взгляде, в каждом его слове сквозили любовь и нежность, и она была в полной растерянности, не зная, какие чувства ей на этот счёт испытывать. – Я верну тебе Ромарен, – сказал Юголен (он всё ещё мог говорить только хриплым шёпотом). – Усадьба принадлежит тебе по праву, Манон, я это и в завещании написал. Я просто перееду в свой старый дом. – Не уверена, смогу ли я когда-нибудь опять там жить, – пробормотала она. – Столько тяжёлых воспоминаний... Вот здесь, – махнула она рукой в сторону дерева, – здесь были мои качели. – Боже мой! И выбрал же я место... Прости, Манон, я об этом успел позабыть. У Манон голова пошла кругом от трагической нелепости происходящего. Он извинялся за то, что решил повеситься именно на этом дереве! – Не пытайся больше покончить с собой – ни тут, ни где-либо ещё, – сказала она. – Я... я хотела добиться справедливости на земле, но на небеса замахиваться не собиралась. – Но я не... я... а что мне теперь делать? Он выглядел совершенно потерянным. Похоже, он не просто поддался отчаянию, получив от неё отказ – у него теперь действительно не оставалось никакого смысла в жизни; тогда, в лесу, он не лгал, когда говорил, как ему одиноко. «Ну и где же ваши хвалёные гордость и слава Субейранов?» – грустно подумала Манон. – Постарайся жить так, чтобы я знала – и чтобы ты сам видел, – что я сегодня спасла тебя не зря. Юголен по-прежнему не казался особенно уверенным в собственных силах. Манон давно уже подозревала, что он находился под сильным влиянием Сезара, но она не думала, что без своего дядюшки Юголен вообще не знал толком, как ему поступить. – Если бы я десять лет назад сделал всё по-другому! – с горечью сказал он. – Тогда месье Жан был бы сейчас жив, а ты... ты бы меня любила. – Я не думаю, что смогу забыть всё, что тогда случилось по твоей вине, но я рада, что сегодня успела добежать и тебя спасти, – искренне заверила его Манон. – Он к тебе по-доброму относится? – Что-что? – переспросила сбитая с толку Манон. – Этот твой учитель – тебе с ним хорошо? – Да, – улыбнулась она. – Мы очень счастливы. – Мы с тобой тоже могли бы быть очень счастливы, – сказал, опустил голову, Юголен, со всё той же почти детской растерянностью в голосе. Только теперь Манон почувствовала, что верит его словам о том, что его дружба с её отцом в конце концов стала искренней – Юголен просто не сумел бы настолько ловко притворяться. Она понимала, что, даже если бы жив был отец, вряд ли она смогла бы полюбить Юголена – слишком уж они были разными. Но вслух она, конечно, об этом не сказала – иначе бы Юголен мог окончательно упасть духом и вновь полезть в петлю. – Да... был бы я хоть немного лучше... – задумчиво продолжил Юголен. – Спасибо тебе, Манон, что спасла мне жизнь. Надо теперь мне жить со всем этим... Вставая, он случайно задел грудью стул, и лицо его на мгновение исказилось от боли. – Что с тобой? – спросила Манон, чувствуя, что просто падает от измождения. – Твоя лента для волос, – покраснев, сознался Юголен. – Я пришил её к себе, но даже она меня отв... Манон замутило. – Всё, не надо подробностей, – выдавила она из себя, стараясь пересилить накатившее головокружение. Тем не менее, когда она убедилась, что Юголен более-менее спокойно направился к дому, ей на душе стало немного полегче. Права, пожалуй, была мама, убеждая её не мечтать о мести – спокойствия месть не приносила точно. ...О загноившейся ране, возникшей из-за злополучной ленты, стало известно и другим в тот день, когда из фонтанов наконец снова забила вода – Юголен не выдержал боли и упал, когда понёс свои фляги домой. Рана, однако, постепенно прошла, когда он взялся промывать её водой из этих самых фляг – это Юголен счёл знаком того, что Манон с ним примирилась, и стал заметно бодрее и веселее. Бернар Оливье, который чисто случайно вызвался помочь ему донести фляги и по счастливому стечению обстоятельств посоветовал лечить рану их содержимым, усмехнулся про себя и выкинул в мусорное ведро опустевшие бутылочки из-под йода.