Исповедь Верховенского

Утром Верховенский обнаружил, что дома не осталось чая, да и завтракать было нечем. В этом случае самым выгодным вариантом было пойти в гости к Кириллову, чтоб он его напоил и, желательно, накормил. — Снова вы? Ну что ж вам опять нужно? — ворчал Алексей Нилыч, отворяя дверь. — Вы мне не рады? Не расстраивайте меня, Алексей Нилыч, я ж к вам по-хорошему отношусь, помилуйте! — Вы-то? По-хорошему? Чёрт с вами, проходите. Как и полагалось, Кириллов угостил Петра Степановича чаем и булками со сладкой начинкой. — С утра Разумихина встретил, он недавно с женой из Петербурга приехал, такой счастливый был, словами не описать! Радовался, что его любимых булочек завезли. Этакое существо странное человек, так мало ведь нужно, чтоб счастливым сделаться. А если будет счастливым, то и хорошим будет непременно. Да, непременно будет хорошим. — рассказывал Алексей Нилыч, пока Верховенский завтракал. — Это от несчастья они такие счастливые по всякой мелочи ходят. — раздражённо ответил Петр Степанович, уплетая новую булку. Аппетит был у него довольно хороший. Съедал он всё, что ему предложат, да и добавки попросить не стеснялся. — То есть как это? — удивился Кириллов. — То есть настолько плохо таким людям живётся, что радуются чепухе всякой. Нет в этом ничего хорошего и счастливого. Всё это обман. — А что радует вас, Петр Степанович? — Алексей Нилыч, я нигилист, меня весь этот вздор про счастье простое человеческое не волнует. У меня есть цели, и я хочу их достичь. Ни больше, ни меньше. Вы смеетесь? Думаете, что я вру? Помилуйте, я от души, от сердца говорю, всё ведь просто: цель поставить — цели достичь. — Допустим, вы свершили революцию. Допустим, вы достигли цели. Неужели вас это не осчастливит? — Революции ещё нет, значит ответа на ваш вопрос у меня тоже нет, да и наелся я уже, дела ждут, мне пора. А булки вкусные, сердечно благодарен. Кириллов встал провожать своего гостя. Верховенский было уже хотел выйти, но резко развернулся и сказал полушепотом. — Только попрошу вас, пусть наши разговоры остаются между нами. Кириллов только кивнул, но и этого жеста хватало, чтобы понять, что он действительно никому не собирается ничего рассказывать. Все эти интриги его не касаются, Верховенский это знал, поэтому имел смелость на него положиться. **** Петр Степанович узнал от своих знакомых, которых у него было бесчисленное количество в силу его хороших связей, что Шатов находится в «счастии»: его жена, Мария Шатова, приехала к нему и родила ребёнка. Только вот ребёнок был не от него, а от Ставрогина, но Шатова это не волновало, и он обращался с младенцем как со своим родным. Верховенский решил навестить Шатова и узнать, действительно ли он в счастии, возможно, это сыграет ему на руку, потому что у Шатова теперь появилось новое слабое место, и при таких обстоятельствах все свои мысли о доносе он отложит, а Петр Степанович выиграет немного времени, чтобы обустроить свои революционные планы. **** Верховенский подошёл к воротам и начал упрямо стучаться и звать Шатова. Вскоре дверь отворилась, но Иван Павлович не встретил его столь радушно, сколь это делает обычно Кириллов. — Добрый день, Шатов! — весело произнёс Петр Степанович, разведя руки, в одной из которых он держал коробку со сладостями. — Был добрым, пока вас не встретил. Что вам опять нужно от меня? — Мне? От вас? Решительно ничего, Иван Павлович, решительно ничего, я просто пришёл вас проведать да на вашего сыночка глянуть. Как услышал, так сразу прибежал. Вот, я вам даже конфеты в подарок принёс. — он протянул коробку Шатову, но тот её не принял, на что Верховенский снова начал возмущаться и в конце концов всунул коробку новоиспечённому отцу в руки. — Вам-то что с моего счастия и моей семьи?! — Так и будете держать меня у порога? Даже не пригласите? Петр Степанович всегда отличался своей настойчивостью. Шатову все же пришлось принять его, но дальше лестничного пролёта не пустил, ибо жена с ребёнком ещё спят. — Я отдаю вам типографию — вы меня отпускаете и больше никогда не беспокоите, мы же договорились. — Шатов говорил полушёпотом. — Что-то вы какой-то угрюмый, Шатушка, не похожи на человека в счастии. Вас гложет то, что ребёнок ставрогинский, я прав? Вы можете мне рассказать всё, не стесняйтесь. Этот вопрос окончательно вывел Шатова из себя. — Никакой он не ставрогинский, мой ребёнок, мой! Следите за своей речью, Верховенский. И не вам судить о моем счастье, вы ведь сами несчастны и ничтожны! Вам может быть завидно, что ваш папенька бросил вас в глубоком детстве, сына родного бросил, — Верховенский не ожидал услышать такие громкие слова, что ввело его в недоразумение, в его взгляде проскользнула серьёзность и даже некоторая доля злости, — а я Серёжу не брошу. И можете всему городу передать мои слова, вы же так любите это делать. После пламенной речи Шатова Верховенский решил всё же оставить некое семя сомнения в его душе. (Потому что даже вселенского терпения Петра Степановича не хватило на то, чтобы выдержать эти оскорбления в свой адрес) — Я прекрасно вас понял, Шатушка. Только вот будьте внимательны. — Петр Степанович слегка улыбнулся и наклонился к собеседнику, — Если ваш сын вдруг окажется мрачным, переменчивым мерзавцем — знайте, это наследство Ставрогина, — закончил он шёпотом, и резко хлопнув Шатова по плечу, направился к выходу. **** Петр Степанович шёл домой со стремительной скоростью и надеялся, что ему по дороге никто не встретится, ибо он был совсем не в духе для светских бесед. Вернувшись домой, он достал бутылку вина, которую хранил на «крайний случай», и, видимо, этот случай настал. Ему вдруг стало грустно, все его дела отошли на второй план, Верховенскому просто хотелось посидеть и подумать о чем-то сугубо своем, скрытом, можно даже сказать, интимном. Опустошив бутылку, он с тяжёлой головой достал из комода последнее письмо, отправленное ему Степаном Трофимовичем. Все старые письма он сжёг, а про это почему-то забыл, увлёкшись делами. Он долго рассматривал конверт, а затем и писанину внутри. — Сердцем обо мне болел, да, папаша? Так болел, что и не вспомнил ни разу. Теперь всякие Шатовы ходят и плюются в меня своими оскорблениями! — поджав губы он со злобой бросил это письмо в камин, следил, как оно догорает до последнего языка пламени. В его горле стоял тяжелый ком. Весь день он просидел в раздумьях, ничего толком не поел, вечером рано лёг спать, ворочался, а потом и вовсе проплакал всю ночь. Всё-таки доля той детской, наивной чувствительности осталась в Пьере, хоть он про нее часто забывал (или старался не вспоминать).