Исповедь Верховенского

Наступил момент, к которому Петр Степанович Верховенский готовился несколько месяцев. Здесь и сейчас должна была решиться судьба тайного общества и еще одного человека. Эркель пришёл с Шатовым в Скворешники, где новоиспечённый отец должен был показать место, в которое закопал станок для типографии. Иван Павлович объяснял членам общества, где нужно искать, но его резко схватили Толкаченко, Липутин и Эркель и повалили на землю. Из темноты вышел Петр Степанович с револьвером в руке. Он наставил оружие прямо в лоб Шатову, пока он дергался и кричал, но Верховенский не стрелял. Его рука дрожала, что было для него не свойственно, он всё никак не мог осмелиться. Его глаза начали дёргаться, а в голове пробегали воспоминания с Серёжей. Это маленькое беспомощное существо, которое даже не умело говорить, смогло проложить в сердце одного беса солнечную дорожку, которая раньше освещалась только пламенем мести и малодушия. Все эти переживания были неожиданными для Пьера, он растерялся. Окружающие не могли понять, что происходит. Они окликали Верховенского, потому что держать Шатова становилось тяжелее с каждой секундой. — Отойдите все! — резко крикнул Петр Степанович, убирая оружие с лица Шатова. Тот привстал и отошел в сторону. Остальные встали рядом с Виргинским и Лямшиным, которые всё это время находились в состоянии тихой душевной истерики. — А теперь слушайте меня внимательно! — Верховенский сделал несколько шагов навстречу сообщникам, нервно сжав револьвер в руке. Свободной рукой он держал Шатова за шиворот, чтобы тот не сбежал прежде, чем он даст свои наставления, — Ступайте домой и ложитесь спать! Ступайте к своим семьям, друзьям, да хоть к чёрту! Об этой ночи никто и никогда, и никому ничего не смолвит, иначе я вас расстреляю как собак блохастых! Сидите тихо и ждите от меня новостей! Дважды Верховенскому повторять было не нужно. Народ быстро разошёлся, только Эркель был в замешательстве, но увидев разгневанного Петра Степановича решил не задавать вопросов. «Всё-таки он больше знает, чем мы, значит так нужно!» — думал он. Петру Степановичу он доверял больше, чем себе самому. Когда все ушли, Шатов и Верховенский остались один на один. Пьер отпустил Ивана и отвернулся. Из-за избытка волнений и переменчивости обстоятельств в его глазах встали слёзы, но Шатову нельзя было это видеть. Он протёр глаза и массировал напряжённый лоб. — Чего вы добиваетесь? Что это за представление было только что? — Иван Павлович был зол. Злее, чем во время их прежних встреч с Верховенским. Пьер повернулся к Шатову. — Забудь всё, что сейчас произошло. Возвращайся к жене и сыну. Только знай, если хоть слово я услышу о доносе с твоей стороны, в живых не оставлю! — он пытался звучать грубо и строго, но голос предательски дрожал. — Какой донос? Мне даже во сне не приснится на тебя или на них доносить! Как же ты не понимаешь, я кончил с вами! Единственное, что для меня имеет значение — Серёжа, Marie, моя семья! Всё, что было до них — кошмар, но я уже проснулся! Шатов высказал это всё на одном дыхании, затем развернулся и ушёл. Верховенский не знал куда себя деть от досады, негодования и внезапно наплывших эмоций. **** Кириллов дорисовывал свой новый эскиз, как вдруг услышал громкие и частые стуки в дверь. «Верховенский! Точно Верховенский! Кажется, мой последний час настал» — пробежало у него в голове. Он открыл дверь и застал перед собой растрепанного, измученного Пьера, который даже не улыбался, а устало смотрел куда-то в пустоту. От аккуратно уложенных волос остались только разбросанные локоны. — Петр Степанович, вы в порядке? Он молча зашёл в квартиру, сел на стул и продолжал сверлить взглядом стену. Кириллов помахал рукой перед глазами Верховенского, но тот никак не отреагировал. Тогда он решил по-быстрому налить чаю, чтобы привести гостя в чувства. — Ну что, сегодня пишем завещание? — Алексей Нилыч попытался построить диалог. Пьер тяжело вздохнул. — Да уж теперь-то всё равно, напишете вы завещание или нет. Всё ваша воля. Кириллов пребывал в недоумении. — А Шатов пришёл? — Верховенский впервые за весь вечер повернулся к Кириллову. — Шатов пришёл. А вам-то что с Шатова? — Я его убить хотел. — голос Пьера сломался, с его глаз начали катиться слёзы. Он закрыл лицо руками. — Что?! Вы хотели убить Шатова?! — Кириллов был удивлён, но удивление сменилось некой радостью и спокойствием за то, что всё обошлось, а Шатов жив и сейчас наверняка возится со своим сыном. — Это был идеальный план! Я всё продумал! Я уже месяц ждал этого дня! Но я не смог! Рука не поднялась! — речь Верховенского больше звучала не как рассказ, а как крики о помощи, — Я вспомнил Серёжу, вспомнил тебя, вспомнил тех маленьких детей, которые играли в мяч, и им было так весело! Они были такими свободными. А я всю жизнь борюсь за свободу, но сам её до сих пор не могу достичь! Я не хотел, чтоб Серёжа оставался один, как я. У меня был отец, но я всё равно был один, потому что отец он мне только по бумагам! А Шатов и без бумаг, без официоза Серёже отцом сделался. Стало быть, ему суждено вырастить его, заботиться о нём, обнимать, любить, целовать, гулять с ним, на рыбалку водить, читать ему книжки, укладывать спать по ночам, а днём играть с ним в мячик. Я не смог это у них отнять! Мне было так легко представлять смерть Шатова, так легко и просто, вы даже вообразить себе не можете! Просто выстрелить ему в лоб, просто нажать на курок, просто бросить тело в пруд и дело решено ведь! Но когда я собственными глазами увидел его сына, увидел его в роли отца, я уже не смог! Ведь так легко рассуждать о вещах, которых никогда не видел, никогда не чувствовал, к которым никогда не притрагивался, а только наблюдал издалека и у себя в голове построил все свои дела, и планы, и стратегии, и всё вроде бы продумал… Но это всё в голове, всё в воспалённом, вздорном мозгу моём… — Пьер хватился за голову, сжимая между пальцами свои растрёпанные белокурые локоны, — Мне хочется плакать, и смеяться, и злиться, и радоваться, и даже любить мне может тоже хочется, а потом хочется совсем ничего не чувствовать и просто идти по течению, и поэтому я ничего не понимаю! Я не понимаю своих мыслей, своих идей, своих волнений, но вы понимаете, я знаю, что вы понимаете. Я так запутался, Кириллов, я так устал! — он громко выдохнул, но этот выдох скорее означал облегчение после излияния души, чем беспокойство. — Вы молодец, Петр Степанович! Вы молодец! Вы же теперь всё понимаете! Вам надо только разобраться, только разобраться, честно говорю! Не опускайте руки, даже если вы будете жить свободно и строить планы не у себя в голове, а на основе существующего, вы от этого не станете меньше революционером. Наоборот! Убийство Шатова вам не пошло бы на пользу, вас бы раскрыли, даже с моим завещанием бы раскрыли, я за это ручаюсь! А в нынешних обстоятельствах у вас есть все шансы реорганизовать «наших» под свои новые, более совершенные взгляды, и двигаться дальше! Просто дайте себе время и не отказывайте в свободе чувствовать. На губах Верховенского появилась улыбка надежды. Сначала она была слабой, уголки губ подрагивали, а в глазах всё ещё стояли слёзы. Затем Пьер слегка рассмеялся, но это был искренний смех. Он встал с места и как будто в спешке обнял Кириллова. Объятия вышли неловкими, но это было предвестником их дружбы, поэтому в дальнейшем эта близость превратилась в теплое воспоминание. Верховенский отстранился и спросил: — А вы? Вы же отказались от идеи убивать себя, ведь так? — Не отказался. Повременю. Я же от вас ждал знака, а сейчас даже не знаю, когда лучше. — Повремените, повремените, а там глядишь и передумаете. — усмехнулся Пьер. **** Утром Верховенский проснулся в отличном настроении и решил отметить это хорошим сытным завтраком. Когда он принялся уплетать блины, в дверь раздался стук. «И позавтракать спокойно не дадут! Изверги!» — подумал он, открывая дверь. — Шатушка?! — Доброе утро, Верховенский. Шатов и Верховенский расположились в гостиной. Петр Степанович, на удивление, достаточно дружелюбно встретил гостя. — Не буду тянуть, спрошу прямо. Почему ты меня не убил вчера? Нет, я этот вопрос задаю не из надежды на то, что в тебе живёт ещё хотя бы крупинка чего-то святого. Мне просто интересно, что ты потребуешь взамен? — таким собранным Шатова Верховенский никогда не видел. — Что ты, Шатушка, что ты? Не буду я ничего требовать! Я же от души, правда, только из лучших… — Пьер не успел договорить, его перебил Иван. — Изволь выразиться покороче, просто скажи, что тебе нужно? Верховенский немного растерялся, увидев такую реакцию, но держался гордо. — Да ничего мне не нужно. Я убить тебя хотел, но передумал, понимаешь? Пе-ре-ду-мал. Иди к Серёже. Как он там, кстати? Спит спокойно? А то он малыш беспокойный у тебя. Шатов нахмурился в недоумении. Верховенский заметил это и после короткой паузы, прочистив горло, продолжил более серьёзным тоном. — Просто будь рядом с Серёжей. Будь ему хорошим папаней. Больше ничего мне от тебя не нужно. Шатов призадумался. Он вглядывался в лицо Верховенского, чтобы увидеть иронию, насмешку или что-то в этом роде. Но он увидел всего-то толику печали, которую он так усердно скрывал. — Не переживай, Верховенский, я понял тебя. До встречи. — он привстал, похлопал Петра по плечу, словно сопереживая ему, а потом удалился. Верховенский ощутил некоторое облегчение и улыбнулся этому чувству.