Зависть

Честно? Обидно. Живешь себе, живешь. Школа, дом, подружки, влюбленности… Кажется, приятные будни будут длиться всегда. Всегда будешь просыпаться утром и завтракать омлетом, который сделала мама, всегда будешь идти домой вместе с одноклассницами, всегда будешь сэкономленные на обедах деньги тратить на кассеты с музыкой. Всегда так будет. Нечего и думать. Когда-то в будущем сдавать экзамены, определяться с профессией, но это будет не скоро, да и мама поможет, в случае чего. Но это будет потом. Потом… А сейчас в первую половину дня ты терпишь издевательства, а во вторую пашешь на кухне в забегаловке. И рядом никого нет. Совсем никого. Папа и дед не в счёт — с одним с малолетства не общалась, другой уже впадает в старческий маразм. Сраный день сурка. Не выбраться. Тодай — свет где-то в конце бесконечного туннеля. Остается только отсчитывать дни до окончания этого земного ада. Хоть какой-то рубеж, который поможет все изменить. Все изменить… Если выдержишь. Если доживешь. Поэтому да, обидно, что кому-то — всё, а кому-то — ничего. Кто-то любимая единственная внучка, а кто-то отброс. Хотя Эли идеально подходит на роль любимой внучки — сладкая куколка. Ходит, качая бедрами, стреляет глазками, хлопая пушистыми ресницами. Не девочка, а сказка. Следить за каждым её шагом. Упиваться завистью. Думать о том, что это случайность. Что это она, Кагомэ, должна была быть на этом месте. И могла бы! А эта дурочка бегает со своей гитаркой и считает, что самая огромная несправедливость на свете — это то, что дедушка не разрешает ей играть. Хотелось бы быть такой же… Такой же… Такой же глупой! Такой же непонимающей! Незнающей! Кагомэ молча переносит нападки со стороны Элиных друзей и знакомых. Понимает ли Эли, что они делают? Или она настолько дурочка? Это даже умиляет. Кагомэ исподтишка следит, как Эли сидит в столовой, изящная даже во время приема пищи. Как Эли прячется в музыкальном классе и, боже, действительно превосходно играет. Что в пустой голове этой куколки, когда она перебирает клавиши рояля? Что за грусть тревожит ее картонное сердце? Кагомэ выбирается ночью после закрытия ресторана, чтобы посмотреть концерт безвкусной Элиной группы. Можно даже не прятаться — Кагомэ превратилась в пустое место за последние три года, никто и не заметит. Ее бесит толпа, духота и громкий шум, но… Элизабет сияет словно глянцевая обложка на грязном газетном фоне. Она ужасно красивая. Настолько красивая, что от обиды на глазах наворачиваются слёзы. Её голос так звонок и нежен, что хочется вырвать язык, закрыть уши и больше никогда, никогда не произносить ни звука. Зачем этому миру тихий скрежет, когда есть идиллистическая трель соловья? Какого это — быть идеальной? Какого это — быть рядом, чтобы на тебя падали лучи божественного благословения? Кагомэ никогда не станет такой, так, может, получится поймать хоть каплю, хоть частичку этой красоты?.. …Господи, эта дура действительно повелась на записку якобы от Ника. Кагомэ уж было начала думать, что в голове сестрёнки есть хоть что-то. А теперь Эли сидит связанная, что-то ноет и трясется. — Да не буду я тебя убивать! — кричит Кагомэ. — Заткнись лучше, а то кляп запихаю. И та послушно, как болонка, замолкает. Вот оно. Власть. Теперь это её куколка. Кагомэ наклоняется к мокрому лицу, берет Элизабет за подбородок, заставляет смотреть на себя. Целует в губы. Нет. Никогда ей не достанется даже жалкого обрывка этой красоты. Даже если она будет максимально близко. Мягкие малиновые губы не поддаются, сжимаются, Кагомэ проводит по ним языком, слизывая остатки сладкого блеска. Это всё, что способна забрать Кагомэ. Но это не поможет превратиться ей в прекрасную принцессу. — Я тебя ненавижу, — шепчет Кагомэ в губы. Элизабет смотрит большими-большими глазками. Пока она здесь, можно наслаждаться подарком судьбы, прикоснуться к прекрасному хотя бы пальцами, хотя бы изучить сосуд, наполненный роскошью. Кагомэ не будет этого делать. Противно от себя самой. Она все равно ничего не добьется. Элизабет большими-большими глазками смотрит, как девочка из паралельного класса оседает на пол и рыдает. И плачет вместе с ней.