Вещь отца

Сидр становился актером, музыкантом, режиссером, а может быть даже и сутенером, когда его фантазия разыгрывалась до самого предела. Казалось, все существенно легко, это же просто профессия, ничего сложного, и вообще не самое главное в жизни, но ему в это не верилось. Он часто влюблялся, влюблялся сильно, всем сердцем, но в том всегда оставалась половина для долга перед человечеством. Долг — сделать что-то великое, то что запомнят люди на десятилетия, а может быть даже и на столетия, что бы его восхваляли, а он отшучивался, принимая вид обычного человека, за которого его не принимают. Сидр всегда верил, что он станет легендой, часто размышлял о том, что мир его примит со всеми почестями, его все заметят, похвалят, ведь ему так часто не хватало поддержки, не хватало того разговора, где люди деляться своими жизненными переживаниями. Он чувствовал в сердце боль. Она была как содранная кожа с его губ, когда он нечаянно ее сдерал, задумываясь: вроде бы не замечаешь, а есть и облизывать больно. В его комнате всегда было пыльно и везде валялись бумажки, ведь он так хотел стать писателем, но потом что то не пошло; возможно, подумал что он не талантлив, возможно, считал это для него не так достойно и снова бросался в поиски своего признания. Убираться он тоже не считал достойным занятием, думая, что это работа для людей, которые не могут применить все силы своего такого интеллектуального разума, как у него. Нет, он никогда не признавался, что он умен, но глубоко в душе, он чувствовал свое величие. И каждый раз, когда его мама заходила в его комнату, как будто ту хотели убрать, но по какой то причине оставили это дело и не заходили много времени, там лежал Сидр на неприбранной кровати. -Сидр, неужели ты так и будешь всю жизнь лежать на кровати и в зрелом возрасте висеть на моей шее? — его единственная постоянная женщина, постоянно его спрашивала об этом, и обязательно вставляла под конец упрек с шеей; ей и вправду было страшно за его будущее. Но Сидр воспринимал это как непонимание его приоритетов и неуважение к его мечте. –Мама! Ты не понимаешь! Что ты говоришь, что я ничего не делаю, я же думаю! — отвечал Сидр своей маме всегда резко и даже иногда не вслушивался, что она говорит, надувая свои надкусанные губы.— Вечно ты так говоришь, а я ведь стану гением, в отличии от тебя! Ты ничего не добилась в своей жизни, только и знаешь, что ходить на свою работу, мыть посуду и готовить! Это ни-что-жно! Неужели ты так и будешь сидеть на одном месте, когда нужно что-то менять?! — он чуть задыхался от этого порыва гнева, когда с ним спорили и доказывал свою правоту. Его глаза перили в одну точку, срывая весь свой грозный взгляд на потолок, не смея смотреть на свою мать. Та же смотрела на него из-под насупленных бровей, очень грозно, уже накпаливая новую порцию гневных аргументов в сторону своего сына. — ты глуп, Сидр! Ты только и можешь, что перекладывать все проблемы на других, пока я вкалываю на работе двенадцать часов в сутки, чтобы ты с сытым ртом лежал на пыльной кровати в куче этих дурацких бумажек? Я тебе говорила что… —тут ее перебил ее сын, сново выпячивая свои знания о мире, что она никчемная, и много, что он надумал в свою горячую голову, замолкнув только после ее таких странных слов для этого разговора. — Я люблю тебя, Сидр, — на него так никто никогда не смотрел, как его мама. Эти печальные глаза выражали такую сильную любовь и негодование, что он почувствовал как колиться иголочкой совесть в его облитое честолюбием сердце. Он все сильнее чувствовал вину перед матерью за такие грубые слова, но змейка упрямства все равно проскользнула в его словах: –Я тоже люблю тебя, мам, но ты все же… Она едва сдержала крик: — Да сколько можно, идиот?! — мать Сидра закрыла дверь с таким хлопком, что казалось, чуть не выбила петли у двери. — Чертова женщина…— прошептал он сквозь зубы. Он так усердно и быстро дышал от злости, что мог, наверное, прожечь воздух. Сидр едва сдерживал слезы: так всегда случалось, когда мальчик переживал сильные эмоции; ему попросту не получалось их вылить с помощью злости, поэтому часто случались моменты, когда перед сверстниками он был настоящим плаксой. Сидр часто подставлял дуло карманного пистолета к своему виску для драматичности. Пистолет этот он получил от отца в последний день его ухода и с тех пор каждый раз его использовал таким образом после эмоциональных моментов. Он любил чувствовать риск, но часто трусил, поэтому этот ритуал придавал ему немного отваги, так как пистолет был заряжен. Вы просто не представляете, какое удовольствие можно испытать от риска, особенно, когда ты не знаешь, выживешь или нет, просто завораживающе. Так думал Сидр и, естественно, он знал, что выживет. Положив оружие на место—картонную каробку—он уже сел в привычное для него положение, в котором думал о выборе: выйти на улицу или остаться дома. Световые полосы солнца лежали на полосатом паркете и освещали летающие пылинки, которые иногда погружались во тьму от покачивания цветков сирени за окном. Город привычно встретил вечер шумными детьми на улице и часто проезжаюжим трамваем. Однозначно, без свежего воздуха ему сегодня не обойтись, но тут Сидру пришла в голову ошеломляющая мысль:„ А если он возьмет пистолет с собой, ничего же не произойдет, так ведь? Его же не остановит полиция, да и зачем?". Он никогда ничего не нарушал и был приличным гражданином, не буйствовал и не рисовал граффити на грузовиках, как его одноклассники. Сидр уже опять тянулся к злосчастному предмету, желая вкусить риск, знал же, что его не поймают, не остановят, но все равно держал в голове малое предположение, малое сомнение, что просто не мог проигнорировать этот шаг, и одевшись, вышел в коридор. Ему нужно было посмотреть, что делает мама. Всегда ребенок перед тем как сделать что-то незаканонное по его представлениям, — да и не только ребенок, — отдает себе отчет о том, что делают его сожители. Удостоверившись, что мать как всегда занята готовкой и просто не может ни в чем подозревать такого чувствительного и скромного с посторонними сына, крикнул ей, что уходит, обулся и вышел из квартиры. Они жили в обычном шестиэтажном доме близ центра города на пятом этаже и тут не было лифтов, собственно, приходилось скакать козлом по лестничным ступенькам. Сидр так один раз наскакался в семь лет и сломал себе правую ногу, спускаясь с третьего этажа. С тех пор он спускается по любым лесницам очень аккуратно, боясь повторить козлиное падение. Остановясь перед подъездной дверью, он призадумался. Ввел себя в еще более подробное обдумывание событий, которые могут случиться и прошарил пистолет под рубашкой. В его груди снова боролись две стороны: развернуться и положить оружие на место, либо поддасться риску и азарту, полыхавших у него во всем теле. Вдруг, раздался приглушенный скрип замочка в двери на первом этаже —кто-то хотел выйти— и под страхом, что его обнаружит обычный сосед с его же подъезда, Сидр быстро отворил дверь и вышел на улицу. Эта цивилизационная обстановка совершенно сбила его с тех мыслей за дверью, и он даже на минуты две забыл, что у него за рубашкой опасная штука и что люди – очень догадливые существа, особенно, когда ты один против всех. Эти шестиэтажные винтажные дома везде, бело-синие проезжающие трамваи и бардюры, покрашенные через один в желтый, издавали тепло родного места. И особенно душевно грел пистолет через рубашку; Сидр тут же охладел от этой мысли. Он бесцельно свернул на бульвар со стороны магазинчиков, и сколько раз мальчик тут гулял, эта прогулка просто не сравниться с предыдущими: каждый шаг, каждый взгляд прохожего на его физиономию зарождали в нем идеи, что он преступник. Сидр старался отмахиваться от них, внушал себе, что это бред, ведь он ничего не нарушал, не портил и не раскрашивал грузовики, но сердце бешено колотилось, когда он встречался взглядом с людьми. Решив, что ему бы лучше перейти дорогу на улицу с магазинчиками, чтобы отвлечься цветными витринами, Сидр направился с регулирующемуся пешеходному переходу. Встав около светафора в ожидании, он встал и среди небольшой толпы людей. Кажется, Сидр почти незаметно начал читать молитву шепотом невзначай, которую он запомнил с уст матери, когда она иногда молилась. Он чувствовал везде угрозу, казалось, что его прижали без физической тяжести и пистолет сейчас вывалиться ему под ноги. Бог прощает всех, но береженного Бог бережет, произвел у себя в голове Сидр и от этого начали немного подкашиваться ноги. Ждать оставалось семь секунд и на шестой проехала по проезжой части полицейская машина. Из нее выглядывал полисмен, и почему-то направил свой укорительный взгляд прямо на Сидра, и его глаза будто бы обожглись огонем. Показалось ему или нет, но он выпучил глаза с такой силой, что окружающие могли подумать: ,,Он точно одержимый!". Но слава Богу, около него уже никого не было. Сидр стоял около светофора как вкопанный, и на него даже обернулся один человек, переходивший дорогу, с немым вопросом в глазах: „Мол, чего стоишь?". Этого хватило как ведра холодной воды на голову, и Сидр направился на противоположную улицу. На этой улице было много фешенебельных магазинчиков с классической одеждой; Сидр старался всегда одеваться как джентльмен, чтобы производить на девчонок положительное впечатление. На самом деле, он был настоящим модником: завитая челка с лаком, рубашка с узором голубых цветов и лакированные туфли, на одной из которых отваливался кусочек лака из за некачественности обуви, поэтому Сидр присматривал для себя достойные черные туфли; даже копил на них: у него уже были сбережения среднего размера и если немного потрудиться и поискать подходящую цену и фирму, можно наткнуться на отличный экземпляр. Этими поисками как раз и занимался Сидр, рассматривая элементы гардероба за уличным стеклом. Он уже успел дойти до пустой небольшой асфальтной площадки между магазинами, где стояла мусорка. У Сидра как назло развязались шнурки на обуви, и чтобы не позориться перед людьми своим глупым наклоном пятой точки, как ему тогда казалось, он немножко зашел за стенку одного магазина лицом на улицу. Уже принявшись завязывать черные узелочки, как мимо него пробежали три или два парня, тоже завернувши на площадку и быстро вскорабкавшись по лестнице около мусорки на крыши домов. Сидр обеспокоился о том, что происходит на улице и вышел из за убежища, тут же встретившись взглядом с мужчиной, который бежал на него, словно наезжал поровоз. –Вот вы где, чертовы психи!– он закричал на мальчика со злобой безумца и, никогда не бывавши в столь странных ситуациях, Сидр просто встал на месте и впал в ступор. Мужчина с черной бородой и с чем то тяжелым в руках, уже приближался, и стоило Сидру немного повернуть головой, чтобы все таки убежать, бородатый схватил его ухо. – Вот ты где, подонок проклятый! – он начал тянуть его заухо еще сильнее, что оно мгновенно стало красным, и повел его таким образом туда, откуда бежал.— Будешь знать, как чужие деньги красть! У Сидра все еще не могли сойтись разумно мысли: „Почему сейчас и почему именно я? Что я сумел сделать не так? Что вообще случилось?“. Они раздавались словно эхо у него в голове. –Что вы делаете?! Я ничего не крал, вы меня путаете...– опять, уже второй раз за день его затыкают, кажется, это судьба. –Замолчи, маленькая крыса! Хотя уж и не такая маленькая, но это не важно! Я тебе такое устрою! — ухо у Сидра болело все сильнее, гляди, еще чуть-чуть, и оно оторвётся. Прохожие лишь косо смотрели на этот спектакль, где уже было понятно для кого это –комедия, а для кого –трагедия. От этого мужчины веяло беспощадной злобой и мстительной обидой, которые можно было почувствовать, только взглянув на него: у этого человека была внешность самой настоящей скалы. Он завел Сидра в тесную лавку с деревянными безделушками и лестницей на второй этаж. –Сейчас я тебе устрою театр, клоун!— мужчина прорычал эти слова прямо перед лицом мальчика и еще сильнее потянул за нежное ухо, что у того потекла кровь, но даже это его не остановило он начал набирать номер полиции на стационарном телефоне. –Ало, да, у меня кража, черт побери! Самая настоящая! Этот негодяй...– он быстро проговорил адрес и повесил трубку. На лице Сидра начали появляться дорожки слез; в его глазах можно было увидеть скорую кончину всего, что у него было:„ А как же мама? Что будет если она узнает? Боже, я же могу сесть в тюрьму и все мои милые мечты ...". –Что ты ревешь, придурок? Ах да, где деньги, твою мать?!— совершенно забывшись в манящей мести, бородатый упустил момент обыскать его при первом же случае. „Вот и все!– думал про себя Сидр.— Конец настал!". Эти руки были самыми холодными и самыми горячими за всю его жизнь. Вдруг, мужчина сказал что-то неразборчивое в удивлении и достал из под рубашки пистолет. Сердце перестало качать кровь, дыхание остановилось и глазницы служились. За дверью был слышен звук приближающийся сирены, и на пол упала первая капля крови из разодранного уха.