Тридцать, двадцать, до встречи

Сине-зелёное море тянулось до горизонта, насколько хватало глаз; где-то почти в бесконечности солнце садилось на край серебристой границы, а после и вовсе проваливалось в пустоту. Солнце меркло и таяло, словно песок, и закат нельзя было остановить. Закат был неизбежен и близился с каждым мгновением. Ирина сощурилась: без очков ей удавалось увидеть одни очертания солнца, и моря, и рваных краёв облаков, но она не хотела казаться измученной, старой, несчастной себе самой. И ничего, что ей было практически восемьдесят; нет, какая всем разница, что в её паспорте или уставшей душе? Она выпрямилась, зашагала легко, торопливо, и ветер играл с прядями её светлых — давно поседевших — волос, словно ей было двадцать. Она бы могла пройти дальше, будь рядом с ней спутник, на руку которого ей можно было бы чуть опереться, но — к чёрту всех спутников: ни один из четырёх (хотя третьего и считать было нелепо) в конце концов с ней не остался. Ирина фыркнула; невелика, в общем-то, была потеря. В груди закололо — не то от проделанного пути, не то от ощутимой неискренности. Солнце оставляло за собой последние алые отсветы, слишком размытые, но всё же видимые в подступающей темноте. Ирина охнула, не совсем удачно сойдя с ровной, гладкой поверхности вымощенной плитки на ступеньку, ведущую вниз, к берегу. Голоса и огни становились всё дальше, но всё это было для неё совершенно чужим. Подол серого, как туман, платья трепал ветер, так и не стихнувший. Ирина покрепче вцепилась в перила рукой, загоревшей, но сильно усеянной сетью морщин; подняла глаза вверх и сморгнула какие-то глупые слёзы. Теперь ни к чему было сожалеть или грустить. Она вскоре спустилась вниз и разулась: по этому берегу со светлым, мягким песком запросто можно было идти босиком. Она так хорошо помнила это место. — А помнишь, Ген, как мы с тобой тридцать лет назад, как ты любил говорить… — начала она, полностью отдавая себе отчёт, что беседует сама с собой, словно какая-то умалишённая. Но призрачный силуэт её одногруппника, друга, коллеги, любимого человека был будто бы перед ней, отчего обращаться к нему было очень легко. — Помнишь, как мы… нет, Гена, уволь, я не стану считать, сколько лет с того времени прошло теперь… Мы с тобой, взявшись за руки, вот так ходили-ходили по этому пляжу, и ты обещал мне, что мы будем ездить сюда каждый год, как поженимся… Она украдкой смахнула рукой слезу — и прядь. Ей было всё равно, кто мог увидеть её в одиночку бредущей вдоль кромки воды. Всё равно, кто там что о ней думал. Она, слава богу, уже не должна была сохранять лицо перед коллегами и отделением, как когда её будущий второй супруг поставил ей тот ужасный фингал… Нет, теперь она была только собой, без должностей, без — уже по традиции — несчастливых замужеств… — Если без всего этого во мне хоть что-то осталось, — рассеянно прошептала она вслух. Конечно, они с Геной, её дважды несбывшимся, так больше и не вернулись сюда. Год спустя он уже проживал за границей, в Израиле, он занимался лечением матери, устраивал свою карьеру, ещё ей писал — но нечасто, всё больше как будто по некоему обязательству, а не по собственному желанию. Скоро и это сошло на нет. Ира Егорова взяла фамилию Павлова без сожалений, надеясь стать кем-то другим: кем-то очень успешным. Счастливым. Егорова канула в небытие — и хоть, как оказалось, не насовсем, но были вещи, которые не возвращались, никак, никогда. Ирина стала злопамятной и недоверчивой, Ирина научилась идти к желаемой цели, практически не выбирая путей и средств. Волны, чуть шелестящие, чуть шевелящиеся, успокаивали её. Позже, с Павловым и Артёмом, они не раз бывали в других местах, но не здесь, а с Алениковым так вообще нигде не были (честно? Очень сложно было расслабиться с человеком, способным подставить, даже если в этом проглядывались её собственные черты; сложно было расслабиться с человеком, который мог поднять на тебя руку). Но теперь она была одна. Ирина подошла ближе, ещё ближе, чтобы коснуться воды. Ветер стал резче, усилился, но она совсем не мёрзла здесь, погружённая в тысячи мыслей о прошлом. Ей было почти легко. Она просто стояла у моря, как будто чего-то ждала. Тихий шорог шагов сзади не испугал её: ведь место было по-настоящему живописным, особенно когда взамен зашедшему солнцу вверху загорались и падали звёзды. И — как там о них говорили… ей следовало что-нибудь загадать? Только что? Чего она могла хотеть? У неё была взрослая внучка, которая тоже пошла в медицину, и внук, ещё школьник; Артём сейчас часто звонил, приезжал и всё звал её в Краков, но что ей там, в этом чужом Кракове, было делать? Она всё отказывалась и отказывалась; иногда даже сама не зная причины. Но там, в Москве, было её отделение, куда она всегда могла заглянуть и где ей были рады, — вот за что она ещё держалась. Олега с Мариной и детьми она нередко принимала и у себя; ей всегда было сложно описать или объяснить те причудливо тёплые и заботливые отношения, что незаметно, но прочно сложились у неё со всем этим семейством, особенно с Брагиным, но она была очень признательна, что они были. Ещё она временами болтала с Ириной Фёдоровной по телефону обо всём на свете — пока та, к несчастью, не умерла несколько лет назад. Так что семья у неё была, даже две; её карьера довольно успешно окончилась: вначале она оставила операционные, а чуть меньше трёх лет назад ушла с поста заведующей совсем, просто почувствовав некий предел своих сил. Вот оно перед ней было море — она уже не первый год всё подумывала сюда приехать. Её желание было одним-единственным. Нет, не так: её желание было единственным, даже если бы существовали и сотни других вещей, которых у неё не было, сотни вещей, о которых она могла попросить. Кто-то приблизился почти вплотную — туристы, наверное. Или всё тот же ветер? — Я почему-то так хорошо помню тот наш с тобой отпуск, Ген, — снова заговорила она сама с собой. — Вот, казалось бы, больше полвека прошло, — голос дрогнул, — а… — Ну так нечестно, Егорова, — вздохнули в явно притворной обиде над ухом. Егорова? Сердце застыло, как если бы больше не двигалось, а затем заколотилось, и перед глазами, закрыв собой море и первые звёзды, поплыли цветные пятна. — По шагам уже узнаёшь? Если в мире и существовала какая-то вещь, способная в одну секунду довести тебя до припадка не то счастья, не то рыданий, не то безумия, не то всего разом, то это была встреча с человеком, которому, может, по глупости отдала сердце, спустя тридцать — а затем ещё спустя двадцать лет после прощания. Ирина не знала, не понимала, не думала, как он мог из Израиля попасть сюда, снова в Россию, и не вернулся ли он, не искал ли её, не хотел ли… Она обернулась. Его волосы были совершенно седыми — вот первое, что она смогла в нём увидеть. Когда он приехал впервые, они были тёмными с проседью, и с каждым годом они понемногу светлели; сейчас они были белыми-белыми, как снег. Его лицо было лицом оживлённого старика: несмотря на морщины и тени, в глазах ещё что-то блестело, а губы ещё улыбались ей. О, его пузо, наверное, стало ещё больше; она просто разглядывала и разглядывала его с головы до ног, будто боясь встретить этот взгляд дольше, чем лишь на секунду… Он просто шагнул к ней. Обнял её. Она вздохнула свободно, едва оказалась в кольце этих рук, словно до этого что-то вечно мешало дышать. Может быть, это что-то, мешавшее ей дышать все последние двадцать лет, на самом деле было не чем иным, как беспроглядной тоской, застарелыми чувствами, с которыми она никогда не могла бороться — независимо от того, кто был с ней рядом. Можно было представить, подумала она, и эта мысль поразила её, что они тогда всё-таки поженились, они были здесь уже, может, в десятый раз и что они были счастливы. И совершенно неважно, тогда — это в первый ли раз, во второй. — Я ведь говорил тебе, что мы ещё увидимся, Егорова, — проскрипел он в её седую макушку своим исполненным радости голосом — вот голос она очень хорошо помнила. Не переставала его слышать. — Необязательно было ждать эти двадцать лет, — сказала она в ответ, не таясь, находя силы только на шёпот. Она и хотела бы злиться на этого человека, хотя бы потому что прождала его целую жизнь, но никогда не смогла бы — всерьёз. Вот обида была — и горела, каждый раз подталкивая к кому-то другому, да только за давностью лет, кажется, ушло и это. Она ведь загадала своё желание — и вот оно сбылось каким-то чудом, и стоило просто принять его. Просто обнять в ответ. — Ир… задушишь же, — он рассмеялся, пытаясь её отцепить. Ну уж нет. — Егорова, у меня сердце, в конце концов. — А, я забыла, ты старый, — она не могла не вернуться назад, не вспомнить что-нибудь, принадлежащее им двоим и никому больше. Она отстранилась, заглядывая в глаза, — будто его присутствие рядом с ней полминуты заставило ощутить, что он всегда был здесь. — Зато ты всегда… — Нет! — она вскинула руку, не собираясь слушать его немыслимое заблуждение — или слишком явную лесть, чтобы её можно было принять за чистую монету. — Нет, ты мог бы сказать это, может, лет двадцать назад, но не сейчас! Посмотри на мою седину, посмотри на эти морщины и просто признай, что я такая же старая, как и ты. В конце концов, моя жизнь напоминает мне об этом каждый день. Он усмехнулся ей, покачав головой: — Кажется, ты нисколько не изменилась, Егорова. — Значит, с глазами и слухом у тебя стало ещё хуже, чем у меня… — проворчала она себе под нос. — А твой муж разве не заставляет тебя чувствовать себя молодой и прекрасной? — поинтересовался он словно бы невзначай, ненароком. — А, ты хочешь узнать о моём муже? — Ирина фыркнула, и, наверное, он уловил в её глазах какую-то затаённую боль, потому что враз изменился в лице. — Боюсь, эта история тебе не очень понравится. — Я всё-таки попытаюсь, — немного загадочно сказал он, протянул ей ладонь: — Идём посидим где-нибудь. Поговорим. Я ведь не зря шёл за тобой ещё с набережной. Воспоминания об Аленикове — очень малоприятные воспоминания, надо сказать, — потускнели, развеялись под его взглядом; она без раздумий вложила свою руку в его, как двадцать, как пятьдесят лет назад, сколь бы пугающе это всё ни звучало. Они оба уже устали, поэтому присели просто на берегу, на песок; их внезапному уединению никто не мешал, только волны с рокотом разбивались на тысячи брызг. Геннадий так и не выпустил её ладонь. — Вот ты думаешь, мы с ним до этих пор вместе? Счастливый и долгий союз? — улыбка вышла кривой, неестественной. Как и вся их с Алениковым совместная жизнь, а особенно после… того дня. — Я не… не знаю, Ир. Он не такой человек, что вот так просто дал бы тебе развод, если только сам вдруг не решил, что ты ему не нужна. — А зачем мне было просить у него развод, если ты, ты, Кривицкий, опять уехал в свой чёртов Израиль? — остатки обиды всё-таки нашлись, потому что ничто не могло выкорчевать их из глубины сердца, и она тут же бросила их ему в лицо. — Я оставил тебе твою должность и твою жизнь, — осторожно ответил он, но в этом слышалась горечь. — Должность принадлежала тебе по праву, и я не мог больше мучить этой бессмысленной рокировкой ни тебя, ни себя, а в твоей жизни я больше не… — Кто сказал… — она вырвала руку, как сколько-то лет назад «вырвала» для него сердце: решительно и без сомнений. — Кто сказал тебе такую чушь, что мне вообще нужна была такая жизнь? Двадцать лет назад она никогда не выпалила бы это вот так; двадцать лет назад существовала какая-то гордость, всё та же обида, какие-то рамки, не всегда позволявшие называть вещи своими именами, говорить, действовать, а не чего-то ждать. Но сейчас — сейчас её уже ничто не могло сдержать. Может быть, та недосказанность, что копилась, копилась, копилась и хлынула, как цунами, в конце концов стала главной причиной его второго отъезда. — Ир, я… — Ты спросил об Аленикове. Ген, он умер одиннадцать лет назад. — Умер? — Как оказалось, у него много лет была аневризма, которую ему никто не диагностировал, потому что он никуда с этим не обращался, хотя иногда жаловался на головные боли и топил их в спиртном вместе с остальными своими проблемами, — она произнесла всё это на одном выдохе, будто боясь не успеть. — Просто в один день она разорвалась. Я тогда была в Склифе, а он в министерстве, и помню, как, знаешь, его привезли… неживой, бледный, в машине была остановка, висок и шея в крови от удара, ну, так он упал без сознания, и мы сделали всё, что смогли. Вернее, Олег с Мариной сделали, я тогда не оперировала, конечно. И знаешь, Ген, что я почувствовала? В глазах, в горле, в самом сердце стояли слёзы; она не могла их сдержать, и они просто текли вниз, не останавливаясь. Геннадий как-то бессильно покачал головой и привлёк её к себе, а она зашептала ещё быстрее, ещё больнее до каждого своего слова: — Я подумала: может быть, он бы мог умереть раньше. Чтобы этой чёртовой свадьбы и всех этих девяти лет не случилось. Чтобы я стала свободной от этого человека гораздо, гораздо быстрее… — Но как ты могла?.. — Я… однажды мы праздновали день рождения, — перед глазами так ясно предстал этот день. Всё случилось как будто вчера. — Мой день рождения — он сам устроил сюрприз, пригласил моих коллег. Дом снял большой и красивый за городом… Знаешь, он выпил. Много. И мы с ним столкнулись вот так… вместе… Это был, может быть, один из самых ужасных дней, и все двадцать лет она просто хотела, чтобы его не было: что-то сломалось и рухнуло ещё тогда, но сейчас она должна была рассказать, объяснить… Он сжимал её плечи. — Алеников на меня разозлился. По правде сказать, было… было за что. Я написала на него анонимку, справедливую анонимку, надеясь, что у него будут проблемы, что, может быть, его уволят, что он больше не сможет удерживать меня угрозами снова снять с должности, да и не только. — Он угрожал тебе? Что он ещё тебе делал? — Геннадий обхватил её ужасно старое лицо ладонями, но, к счастью, спустя долгие двадцать лет на нём уже давно не было ни следа того, что временами совершал её… её сожитель. — Алеников на меня разозлился, — упрямо повторила она, не желая, не имея сил отвечать на этот вопрос. — Он… он, можно сказать, бросился на меня. Но он был очень пьян. Я хотела толкнуть его, но побоялась. Какая-то одна секунда — мелькнувшая мысль, что он может упасть, может не удержаться. Тогда он сдавил мою шею, вцепился мне в волосы, я кое-как вырвалась и сбежала. Но я потом много раз думала: что, если не было бы той секунды и я оттолкнула его со всей силы? Тогда на уме было только одно: уйди, уйди от меня, провались, сгинь, исчезни, не существуй больше ни… ни в моей жизни, ни… вообще. И я думала: что, если бы этот разрыв аневризмы случился тогда, ну вот вдруг? Если… если бы только не было этой секунды сомнений и страха. Ужасные мысли. Они не должны были появиться, но я не могла от них избавиться. Он ничего ей не говорил. Может, нечего было сказать. Может, сказать следовало слишком многое. Небо над ними давно потемнело, сдавило черту горизонта и словно бы падало. — Ты на меня злишься, Ир? — в конце концов очень тихо спросил он. Похоже, море штормило. — Нет, я не могу на тебя злиться, — она ответила честно. — Ты не говорила, что… он умер. — Ты и не спрашивал. Они всё это время поддерживали друг с другом связь, потому что ещё оставались родными людьми, сколько бы идиотских недомолвок и сколько бы расстояний между ними ни лежало. Они поддерживали друг с другом связь всегда по телефону, поэтому Ирина уже очень долгое время не видела его стареющего лица, но могла слышать голос. В последний раз… может быть, что-то около трёх месяцев назад. Сейчас Гена не спрашивал её о её протекающей жизни на пенсии или Артёме с семьёй, потому что и так это знал. Вместе с тем тема её личной жизни поднималась между ними один-единственный раз, когда она кратко и сухо уведомила о свадьбе, уже случившейся. Потом он никогда больше не спрашивал об Аленикове, а она никогда ему не отвечала, как они вообще живут, что это вообще за жизнь. Потом — он никогда не спрашивал её об Аленикове, а она так и не решилась сказать о его смерти и всех этих жутких, пугающих мыслях про тот день рождения взамен полагавшейся скорби. Да и к тому же — скажи она это в любой год, в любой день, в любую секунду, приехал бы он к ней, бросая свою карьеру, которая вновь пошла в гору, и свою жизнь в стране, к которой уже так привык? — Ген, почему ты здесь? Как ты нашёл меня? — она не обращала никакого внимания ни на практически чёрное небо над ними, ни на ветер, свистящий в ушах, не дающий морю покоя. Всё было неважно. — Да как-как… Увидел тебя на набережной ещё издали и пошёл за тобой, — улыбнулся он; она могла это чувствовать, даже не видя его лица. — Дурак, я не о том, — рассмеялась она. Стало легче, когда она… когда она рассказала хотя бы немного, хоть малую часть от всего. Он вздохнул. — Я скучал, Ириш, пусть это я и покинул тебя. Только незачем было к тебе возвращаться и портить жизнь — уж твой законный муж не одобрил бы моего внезапного появления. Да и мы с тобой вроде бы… всё решили. — О, если ты… Только попробуй сказать мне про двадцать лет. — Не стану, так уж и быть, — он запоздало накрыл её плечи и спину пиджаком, прижимая к себе ещё ближе. — Если серьёзно, Ир, то я про то, что мы… мы ведь расстались. Дала бы тогда мне знать, что я всё-таки нужен тебе рядом… — Я знаю, мы оба к этому привели. — Конечно, я в большей степени, — проговорил он едва слышно. — Так вот, потом, спустя десять-двенадцать лет, это всё как-то стало неважным. И я с каждым годом яснее осознавал, что на самом деле мне совершенно плевать на Аленикова, на то, что ты запросто можешь прогнать меня, даже если мы с тобой всё это время довольно тепло общались, созванивались. Я уже давно думал, что мой второй отъезд только казался мне правильным. На самом деле он просто был легче всего остального. — Приехал бы раньше, Ген, — начала она, — просто в любой момент… — Спустя те самые двенадцать лет, когда я уже почти всё решил, даже наметил человека на своё место в клинике, мне… в общем, был приступ. Нет, не третий инфаркт, слава богу, но… Она приподнялась, развернулась в его руках и обхватила ладонями его лицо столь стремительно, что он охнул под её неудержимым напором и даже чуть завалился на бок, угодив локтем куда-то в песок. — Тише, тише, Егорова, — улыбался ещё. Это всё разом: их встреча, их разговор, эти ужасные воспоминания о её худших днях, эти ещё только пару слов о его сердце, в одну секунду оказавшиеся гораздо ужаснее всего остального, заставили её просто упасть лбом ему на грудь — судорожно вслушиваясь в этот стук — и замереть вот так. — Что случилось? — она не слышала собственного голоса. — Ир, у меня возраст, плюс пересадка, которую я пережил, и плюс нагрузка: неделя тогда выдалась очень нервной, да, может, и не одна… Ну, если вкратце, я слёг, ко мне приехал Алекс, и я перенёс ещё одну операцию. Несравнимую с трансплантацией, не волнуйся. Потом мне назначили особый режим и лечение, на много месяцев отстранили даже от появления в клинике, не говоря уже об оперировании, и… ты ведь помнишь, я тогда пропал больше чем на полгода? Ирина кивнула, не поднимая головы. Это был третий год после смерти Аленикова, ей всё ещё было непросто психологически, и в тот момент она восприняла это просто как ясный и неоспоримый факт, что у Гены давно своя жизнь; может, даже своя семья. Она правда желала ему тихого семейного спокойствия. Она, конечно же, и не пыталась его разыскать, самой связаться с ним… — Ты ничего мне об этом не говорил, — теперь лишь упрекнула чуть хрипло. — Когда ты позвонил вновь… — Но ты и не спрашивала, — с улыбкой вернул он её же слова. Только, кажется, это было немного неосмотрительно. — Ах, я не спрашивала? — она бойко ударила его в плечо. Затем ещё раз. — То есть то, что я постоянно интересовалась твоим здоровьем… — Тогда я как раз его поправил, — он со смехом попытался остановить её, подняться, в конце концов. — Но ты ведь не спрашивала меня, не перенёс ли я ещё одну операцию. Может быть, я бы ответил, прижми ты меня к стенке. — Ты издеваешься? — она прищурилась. — Ты издеваешься, правда же? И человек, которому она, может, по глупости, но безвозвратно отдала сердце, человек, объявившийся через тридцать лет после прощания, а затем ещё через двадцать, человек, всё равно что поверженный ею здесь, на песке, в их месте, наконец сделал единственное, что было правильным: со старческим стоном поднявшись обратно, поцеловал её — мягко коснулся губами губ. Волны уже не с такой разрушительной силой неслись вперёд, к берегу. Позже они вдвоём, вместе брели назад, не отпуская друг друга; в их возрасте это куда скорее было взаимной опорой, а не романтичным жестом под звёздами. Впрочем, Ирине не нужно было сжимать его руку ещё крепче, но она делала это, как будто боясь, что он просто растает с рассветом. — Так вот, ещё несколько лет я по-прежнему работал в той клинике, — продолжал он неоконченное. — Ещё, как ты знаешь, у Маши с её мужем наконец родился сын, достаточно поздний ребёнок, но они долго его ждали. Тогда они были со мной — сами приехали ко мне в Израиль, когда узнали об операции, и лет шесть жили там, просто работали удалённо. Я не мог… не мог бросить их и своего внука. Тот только-только ко мне привязался. — Конечно, Ген, — понимающе ответила она. — У меня вот Артём уже столько раз гостил, привозил Агнешку с Сашей, всё звал к себе… Тебе-то легче — к тебе твои сами приехали. — В каком-то смысле, — вздохнул он. Они поднялись на набережную, когда почти наступила ночь, но теперь оставалось недалеко. Они шли в одну сторону, не сговариваясь, будто им было по пути, будто им всё ещё было по пути. — В общем, как ты знаешь, я жил в Израиле, я общался с тобой, мои всё же уехали обратно в Штаты, а Алекс давно уже снова куда-то отправился… Буквально два месяца назад, Ир, я оставил клинику, а впоследствии и страну. — Ты до этого времени оперировал? — Не так уж часто в последние два года… Ты же ещё когда говорила, что я старый. — Да уж, стареем мы вместе, — она рассеянно улыбнулась. Чего не хватило, что нужно было исправить, чтобы вот только что сказанное ей «вместе» значило не только одновременность — ведь она была лишь на полгода младше, — но и всё остальное, что могло хранить и нести в себе это слово? «Рука об руку», «рядом», «никогда больше не расставаясь». — И ты что, вернулся в Москву? — Ну да, вернулся, конечно. Но, как оказалось, я пробыл там совсем недолго. Ты знаешь, я всё ждал с каким-то отчётливым ощущением неизбежности, что отец вот-вот уйдёт, тем более что ему стало хуже ещё давно. И я так благодарен тебе, что ты смотрела за ним, Ир. — Папа твой — совершенно невыносимый стодвухлетний старик, на минуточку, — она не смогла сдержать этой беззлобной усмешки. Что ж, вот и ещё один человек, с кем она периодически, с очень переменным успехом, общалась помимо своих бывших коллег. — Он нас с тобой ещё переживёт, вот увидишь. — Он встретил меня, выпучив глаза, а затем бросился с кулаками; есть что-то, Ир, что не меняется. Узнал — и то хорошо. — Ну и как ты приехал сюда, Гена, как тебя занесло к морю? Я всё ещё жду подробностей нашей чудесной встречи, — она ещё на берегу взяла его под руку и теперь крепко держала. — А в моём возрасте я могу, знаешь ли, и не дождаться. И не говори мне про зов сердца, я не поверю. — Совсем не поверишь, Егорова? Ладно, сдаюсь. Я, конечно, зашёл к тебе — ты не открыла. Я перепугался — ну, всякое может быть, я тут ещё как смех на голову, — какие-то особые интонации в его голосе подсказали ей, что он это специально, так что она подыграла: — Ну да, ты тогда наверняка ведь подумал, что я коньки уже склеила, пока ты там в своём Израиле… — И ничего я не подумал ни про коньки, ни про ласты, просто на сердце тяжело стало. — Так позвонил бы, Ген, номер я не меняла, — игра в обмен фразами из прошлого двадцатилетней давности могла быть вечной. На душе стало очень легко, на секунду представилось, что и не было всех этих лет. Просто длинный кошмарный сон. — Может, ты не звонил? — Не звонил, — подтвердил он. — Я для начала наведался в Склиф, вот там Олег Михалыч тебя и сдал. Ну разумеется. Да, иногда Брагин словно бы невзначай сожалел об отъезде Кривицкого — а ещё, сколько она помнила, никогда не любил Аленикова, — так что, вне всяких сомнений, он выдал и место, и сроки, и всё остальное, что знал о небольшом отпуске, вернее, теперь уже просто путешествии, предыдущей завотделением первой хирургии, которую сменил на этой должности. — Н-да, всё действительно куда произаичнее, нежели зов сердца к местам былой молодости, — она остановилась, когда снятый ею домик уже можно было увидеть. Её спутник, вечно оставляющий её, чтобы снова вернуться, остановился вместе с ней. — Но, Кривицкий, ты мог позвонить, раз приехал сам. — Мог бы. — Ты мог бы подумать, Ген, о моём возрасте. Встретить меня как-то по-человечески, а не практически доведя до инфаркта. — Конечно, — с улыбкой. — Ты знаешь, как я отношусь к такого рода сюрпризам. — Знаю, Ир. Ир, но вот как ты узнала, что я — это я, там, на берегу? Ты ведь ни разу не обернулась, я видел. Ирина вздохнула. Наверное, уже давно пришло время сказать это — сказать ему спустя целую жизнь. Она никогда не выражала своих чувств открыто, но этот человек и так видел их почти насквозь, всегда должен был видеть. Но… может быть, это только она так отчётливо различала творящееся внутри, и то подчас справлялась с этим гораздо позже, чем нужно, а он, как смотрящий на море, мог видеть лишь синюю гладь: иногда совершенно прозрачную, самое дно; иногда что-то мутное и незнакомое, если они двое в очередной раз зачем-то запутывали всё до предела. — Ты одного, по всей видимости, не знаешь, раз мысль уехать вообще пришла тебе в голову, и неважно, что я там могла тебе наговорить. Его вопрос она проигнорировала: на него вообще не было никакого вразумительного ответа. — Того, что мы так толком и не сказали друг другу тремя простыми словами? — спросил он с сожалением и печалью. И проницательностью, хотя, кажется, всё и так было совсем очевидно. — Ир, ты прости меня, что… — Того, о чём ты однажды меня попросил, — она вновь провалилась в воспоминания, прервав его. Спустя столько лет не было смысла и сил тянуть эту вину, которая в их случае не могла принадлежать только одному человеку, а не утопить её в море. — Того, что и так никогда не менялось. Ни все предыдущие двадцать лет, ни ещё тридцать. Наутро, когда от порывов холодного ветра и неспокойных, почти чёрных волн не осталось следа, когда море разгладилось и лишь ловило сияние розовых и золотых облаков, самых первых лучей, — одна пожилая пара опять направлялась вдоль набережной, минуя кафе, ещё закрытые места для отдыха и развлечений и сувернирные магазинчики. Оба наперебой говорили о чём-то своём, и любой шаг и взгляд, случайно выхваченный кем-нибудь незнакомым, выдавал их за влюблённых, что провели вместе целую жизнь. Может быть, думала Ирина, прижимаясь к его плечу, в это всё ещё можно было поверить — в конце концов, всякая стена между ними давно исчезла, истаяла, словно дым. В конце концов, это был единственный человек в мире, который мог возвращаться к ней сколько угодно. Он мягко коснулся губами её волос, а затем приобнял за плечо, совершенно копируя жест своего двадцатипятилетнего двойника. Солнце медленно поднималось всё выше: над пляжем, над морем, над чайками, беспрестанно кружащими где-то на высоте. Их нельзя было увидеть, но много лет назад они здесь постоянно летали, так что просто не могли никуда деться. Невдалеке слышался чей-то звенящий смех.