Почеркушки

      Не было в нём ничего особенного. Ровным счётом ничего.       Мы сидели в кафе, отмечали наш проигрыш — два лузера среди десятка таких же лузеров. Победитель может быть только один, остальные — лузеры. Даже на третьей ступеньке пьедестала, даже на второй. Вот мы с ним и были: я — на третьей, он — на второй. Лузеры. Он устало смотрел куда угодно, только не на меня.       — Ноги, сука, болят, — пожаловался негромко, скривив лицо.       — Ага, — согласился я: ноги и впрямь безостановочно ныли.       Я тоже на него не смотрел, а смотрел на траволатор с прозрачным ограждением, на котором медленно спускались два парня. Тот, что повыше, с буйной кудрявой шевелюрой, положил ладонь на плечо того, что пониже, с тонкими чертами задумчивого лица. Они стояли вплотную друг к другу, как будто не хотели мешать остальным проходить, вот только на траволаторе почти не было людей. Кудрявый тряхнул волосами, наклонился и что-то сказал спутнику на ухо. Или прошептал. Тот поднял в ответ глаза и улыбнулся. Так они и проплыли мимо меня — с этой мимолётной улыбкой и взглядами, полными обоюдного обожания.       Он был слишком хорош для меня.       Ещё перед стартом, когда я в сотый раз проверял крепление на «каблуках» и протирал салфеткой и спреем защитные очки, я увидел его. Он прошёл мимо, ещё до конца не переодетый. Вьющиеся волосы забраны в пучок, чёрная футболка болтается на широких плечах. Немного костлявый, высокий. Ягодицы обтянуты лайкрой велосипедок — чёрной блестящей тканью, беззастенчиво подчёркивающей аккуратную задницу и крепкие бёдра. Он шёл неторопливо, переставлял длинные стройные ноги с зазором между бёдрами, с красиво вылепленными икрами, сухими щиколотками. А я представил, как легко было бы прижаться сзади, скользнуть ладонями по гладким ягодицам, нырнуть между ног в промежность, обхватить мошонку и начать ласкать, массировать нежную плоть. А лицом уткнуться в основание шеи, лизнуть, прихватить зубами, вдохнуть запах волос…       — Пойдём, что ли? — хмуро предложил он, кидая смятую салфетку на стол.       — Ага, — кивнул я: есть уже абсолютно не хотелось.       Хотелось закрыть глаза, впиться губами в блестящие губы, толкнуться языком, почувствовать его вкус.       Он шёл вторым. Сначала мы оба держались в основной группе, привыкали к условиям и выбирали правильный темп. Потом он резко прибавил ходу. Я видел, как на склонённой спине заходили ходуном лопатки, как напряглись мышцы на бёдрах, как переваливались над седлом полукружья ягодиц. Я не мог от него отстать. Не мог обогнать. Я делал всё, чтобы не упустить его из вида. Тренер что-то орал на поворотах, мелькали болельщики, солнце слепило глаза. А я, как идиот, думал только о том, что мог бы ехать так вечно, лишь бы передо мной, как гребаная путеводная звезда, мелькала его спина, обтянутая футболкой с принтом какой-то анимешной красотки, и, как стрелки часов, отсчитывали отпущенное мне время сжимающиеся и разжимающиеся икроножные мышцы: тик-так, тик-так.       — А хочешь, бухнём? — вдруг предложил он.       — Ага, — кивнул я, — а где?       — В Караганде! — засмеялся он. — Я уже подумал, ты, кроме «ага», ничего говорить не умеешь.       — Аг… — запнулся на полуслове я и тоже засмеялся. — Но всё-таки, где?       — Можно у меня.       Он целовался так нежно, будто и впрямь был влюблён.       Я никуда не торопился, никуда. Пусть внутри уже взрывались сверхновые, я смаковал каждый миг рядом с ним, потому что не знал, повторится ли он снова.       Он был выше меня, но так оказалось даже удобнее: я легко достал до линии скул и целовал вдоль неё, хотя губы почти сразу вспухли от пробивающейся щетины. Он поймал мои губы и просунул меж них язык, проводя сухими мозолистыми ладонями по спине, по груди. Я же не мог оторваться от его ягодиц, всё гладил и гладил их, сжимал такими же мозолистыми, как у него, ладонями, прижимал его всё ближе и ближе к себе. И от шеи не мог оторваться: целовал безостановочно, вдыхал исходящий от него еле слышный запах с нотками жжёного дерева, хвои и сандала.       Он стал моим призом сегодня.       За окном вопили восторженно дети, сигналили машины, визгливо лаяла собачонка. Он стонал мне в шею, закинув круглое накачанное бедро на моё. А я плавился от острого, пронзающего копчик удовольствия, от восхитительного трения, с каким уздечка моего члена тёрлась о его уздечку. Я старался не думать, почему у него сразу же, чуть ли не под подушкой, нашлась смазка с пошлым клубничным вкусом, и почему он так умело воспользовался ей, выдавив на ладонь ровно столько, сколько нужно, чтобы покрыть оба наших члена тонким слоем. И сейчас, когда мои яйца стали поджиматься, он накрыл влажной ладонью мою ладонь, и мы, не сговариваясь, задвигались жёстче, быстрее. Я слышал его рваное дыхание, вдыхал начавший проступать запах пота, запах его рассыпавшихся по подушке волос. Он простонал едва различимо «о боже!», и удовольствие взорвалось в моей голове, за закрытыми веками и в паху острой блаженной болью и бесконечным наслаждением. Я кончил, выплеснув сперму ему на живот, а он излился мне в кулак, потому что я до последнего не хотел отпускать его, хотел чувствовать, как пульсирует, как подёргивается его стержень в моей руке, как втягиваются яйца, как он содрогается от того, что это я, я, вечный лузер и третий номер, доставил ему это удовольствие.       Всё в нём было особенным. Особенным для меня.