Имя твоё

      — …и Работяга.       Звучит почти издевательски и абсолютно точно пренебрежительно. Вести себя иначе — непозволительная и бессмысленная роскошь. Вот ещё, забивать голову именами тех, с кем расстанешься при первой же возможности.       Здоровяк, Цыпочка и Работяга.       Звучит просто отлично, для знакомства на пару часов уж точно хватит.       — Хэй, Работяга!.. Отличный выстрел, — Ник запинается, чувствуя, что должен сказать бы что-то ещё, все-таки парень его только что спас от Курильщика, но…       — Не за что! — весело улыбаясь и перезаряжая на ходу пушку, бросает механик, будто и не ждёт никаких благодарностей.       Мужчина хмурит брови, лишь для того, чтобы не улыбнуться в ответ. Ему так не хотелось признавать, но улыбки пацана были до безумия заразительны. Не хватало ещё, чтобы Тренер и Рошель видели, как Ник глупо лыбится вслед Эллису…       — Файрболл, забудь, всего лишь… ЧЁРТ! — Николас шипит, и парень только мягко виновато улыбается, аккуратно обрабатывая очередную рану на его руке.       — Тсс, Ник, не дёргайся, только хуже будет… Ожог небольшой, но на таком месте… У тебя тут постоянно рубашка елозит, будет долго заживать…       — Ничего, переживу, — сквозь сжатые губы процеживает мужчина.       — Не надо было тебе меня спасать, я, конечно, благодарен, не пойми неправильно, но она ведь из-за меня тебя обплевала, вот и…       — Скажи лучше, где так с ожогами работать научился? — наигранно недовольно перебивает Николас, мысленно улыбаясь этому «Не надо было меня спасать». Который раз он уже слышал эту фразу? Серьёзно, с такой неуклюжестью и хроническим невезением Эллис давно бы уже погиб без команды рядом.       — О, ну это, ты же помнишь моего друга Кита? Так вот! Как-то раз, это было на День Независимости, Кит решил устроить во дворе своего дома фейерверки…       — Эл-лис, — так гладко скользит по языку и выходит практически мурчанием. Да чего уж, мужчина сейчас действительно готов был мурчать от нежности, близости, удовольствия, от ощущения какого-то такого безумно тёплого и мягкого счастья, такого, какого в жизни ещё не было.       Парень вопросительно мычит, не отрывая даже головы от груди Николаса. Они лежат в обнимку в очередном вымершем городе, и последнее, честно говоря, даже не имеет значения. Они вместе. Вместе-вместе-вместе. И это ощущается так правильно, что Нику порой кажется, что другой жизни у него и вовсе быть не могло. Будто без этого мальчишки в дурацкой кепке не было никогда и его самого.       — Мне нравится произносить твоё имя, — просто отвечает Николас и целует парнишку в макушку.       — Жаль, что ты не начал делать этого раньше, — будто насмешливо бормочет Эллис.        — Серьёзно?       Фыркнув, парень пожимает плечами:       — Не знаю. Мне нравятся твои прозвища. Особенно, Файрболл, оно… классное?       — И всё-таки… Эллис, Эллис, Эллисссс, — широко улыбаясь, шепчет Ник. — Единственное имя, которое мне никогда не надоест и которое я даже в беспамятстве не забуду.       — Да пря-ям уж… — смущённо тянет парень, чувствуя, как горят щёки.       — Точно тебе говорю! — мужчина вновь касается губами макушки и, не отрываясь, так щекотяще шепчет: — Эллис, Эллис, Эллис…       - Эллис!       Он кричит что есть сил. Кричит, плевав на то, что его крик может привлечь только больше проблем.       — ЭЛЛИС!       Он бежит, плевав на боль в раненой ноге.       Он спешит, плевав на сбивающееся дыхание и нарастающую панику.       Он несётся на помощь, плевав на то, что может быть слишком поздно, плевав на бешено колотящееся сердце, плевав на подгибающиеся коленки, плевав на всё, ведь там…       — Боже… Эллис…       «Эллис… Господи… Что же… Господь милосердный, я… я тебя никогда ни о чём не просил и сейчас прошу вовсе не за себя. Господи, я все испытания приму и пройду, чего угодно меня лиши, но только его спаси, Эллиса, прошу Тебя, спаси… Господь милосердный, молю, прошу Тебя, спаси Эллиса…»       Повторяет по кругу, как заведённый. Сложив руки в молитве, до побеления сжимая переплетённые пальцы. Молится, хотя в жизни этого не делал, даже тогда, в детстве, когда мать таскала с собой на службы в церковь, такая уверенная в каком-то там спасении.       «Спаси его, молю Тебя, спаси его…»       Он никогда не понимал, о каком таком спасении шла речь. Сейчас молил о нём для кого-то ещё. Может, в этом и была суть веры? Не для себя, не для улучшения качества собственной жизни, не для спасения собственной шкуры, но во имя того, кого так искренне полюбил?..       «Эллис, пожалуйста, спаси моего Эллиса».       — Прощай, Эл.       Очень коротко. Очень сухо.       Потому что иначе разобьётся на тысячи мелких частей.       Потому что иначе задохнётся от одного его имени.       Потому что иначе никто не оттащит его от мальчишки в дурацкой кепке.       Никто. И никогда.       Он бы медленно издох здесь, в этой грёбаной тёмной комнате, сторожа мёртвое тело. Какая разница, сдохнуть здесь или через пару десятков километров? Здесь он будет с тем, кого любил, а там?.. Какой вообще смысл теперь куда-то идти, спасаться?..       Эллис бы такого для него не хотел.       Эллис бы хотел, чтобы он жил.       «Какой же ты засранец, Эллис».       Последний взгляд.       Прощай, Эл.       — Эл-лис… — так гладко скользит по языку, заставляя всё внутри сжиматься, а глаза предательски наполняться слезами.       — Эл-лис… — он беззвучно воет имя, зажимая трясущейся рукой пересохший рот, боже, будь его воля, он бы кричал, кричал бы, пока голос не потеряет, кричал бы, кричал бы…       Нельзя. Нужно быть тише воды. Нужно быть бесшумным. Нужно быть бесчувственным и безэмоциональным. «Пугающе равнодушным», как назвала его днём Рошель.       Видела бы она его сейчас…       Мужчина сидит в углу кровати, что кажется безумно огромной, в маленькой комнатушке, что постоянно будто только расширяется в темноте. Его трясёт, его пробивает мелким потом, его душит какой-то необъяснимый, практически животный страх, и тоска, эта разъедающая тоска…       Он какой угодно, но не равнодушный.       «Эллис…»       Мужчина засыпает с одним-единственным именем в голове. Спит беспокойно, наутро кажется, что лучше и вовсе было не засыпать. Его не будят для дежурства — Тренер и Рошель решили всё без него. Им хватило всего одной ночи, той самой, когда Ник вздрагивал от любого шороха и так долго всматривался в силуэты за окном, а когда Рошель пришла его сменить, он вцепился в неё мёртвой хваткой и девушка, абсолютно ошарашенная этими неожиданными объятиями, растерянно гладила его по спине, неспособная и слова сказать…       — Эллис!       Он подпрыгивает в кровати и замирает, тяжело дыша. Медленно осматривается. Холодной рукой откидывает со лба промокшие, тёмные с проседью волосы. Осознаёт, где находится. Разбивает реальностью сон на осколки. Жаль лишь, что они так больно вонзаются в голову, вытащить их будет непросто…       Идёт в ванную комнату, жмурится от света, спешно умывается ледяной водой, будто пытаясь избавиться от налипшей паутины картинок.       — Хреново выглядишь, старик, — хрипло говорит отражению в зеркале и так горько ухмыляется.       Всматривается в собственное лицо и тоскливо подмечает едкие подарки времени — усталость залегла в морщинах и тёмных болезненных кругах под глазами, а глаза… глаза давно уже потухли, он точно знает, в какой момент, он точно помнит, сколько лет назад. Жизнь давно пришла в норму, жизнь давно пошла своим чередом, вот только Николас…       Он смотрит в зеркало, не моргая, и перед глазами у него вовсе не собственное отражение, а лицо мальчишки в дурацкой кепке.       Мальчишка много болтает и ещё больше улыбается, он всегда это делает, будто ему и повода не надо, он так поддерживает, так сочувствует, так поднимает дух и, что за глупость, даже грусть, кажется, выражает он тоже улыбкой.       Ник с измученным стоном закрывает глаза.       Мальчишка мягко гладит его по щеке, руки у парнишки горячие, да он весь — ходячая батарея, обжигающая в жару, но так спасающая в холод. Сколько раз мужчина касался этих рук, держал их, бинтовал, гладил и целовал. Сколько раз эти руки касались его, заботливо, любяще, оберегающе, всегда так неизменно мягко, всегда так до мурашек приятно…       — Почему ты?.. — еле слышно бормочет Ник, будто в бреду бормочет, вскидывая ладонь к щеке, будто поймает его пальцы в свои, но… — Почему, почему ты бросил меня, почему ты умер, почему не я, почему, ну почему, Господи, ну почему…       Он опускается на пол, медленно съезжая по холодной стене. Взгляд утыкается в трясущиеся ладони, и он ничего не может с собой поделать — сквозь пелену слёз он всё ещё видит кровь на своих руках.       Его кровь.       Спустя все эти годы он всё ещё видит его кровь, всё ещё чувствует его прикосновения, всё ещё слышит его голос, всё ещё зовёт его по имени…       Он послушно ходит к дурацким дорогим врачам в их дурацких безжизненных кабинетах. Он послушно пьёт дурацкие таблетки, которые они прописывают.       Но каждую ночь он снова встречает мальчишку в дурацкой кепке.       Но каждую ночь мальчишка в дурацкой кепке снова умирает у него на руках.       Ох, Эллис… Он ведь говорил, он никогда не забудет твоё имя.