Закрывая глаза

— Как бы ты убил меня? — спрашивает Рен. Этот вопрос задумывался серьезным, произнесенным с привычной подобному посылу мрачностью, и призванным отнестись к нему со всем вниманием, которое только было возможно. Но вместо этого он произносит это так странно и мягко, словно не впервые спрашивает о таком Хакса, пока они готовились заснуть вдвоем в одной кровати. К счастью, Хакс не выглядит обеспокоенным. Освещение спальни выставлено всего на пять процентов. Он видит, как губы Хакса слегка приоткрываются, словно он удивлен — удивлен и самим вопросом, и интонацией, и даже тем простым фактом, что Кайло решил начать разговор. Но в следующую секунду Хакс привычно изгибает бровь, и окончательно поворачивается к нему лицом. Смятая подушка издает едва слышный шелест. — Тебя сложно убить, Рен, — все же отвечает он. — Мало кому выдалась возможность даже попытаться. — Ты нашел бы способ. В глазах Хакса борются противоречивые эмоции. Его лицо освещено лишь наполовину, но и этого, и даже того слабого, тусклого света, что ненавязчиво льется сверху, хватает. Рен понимает, что ему и не надо видеть его лицо, его глаза, он услышит правду так же отчетливо, как и ложь, но так почему-то несоизмеримо легче — когда взгляд Хакса неотрывно прикован к его. — Самым легким было бы оставить тебя на «Старкиллере». Этот ответ почти позабавил. Но искра веселья мгновенно вязнет под мучающим его интересом. — В этом случае моя смерть бы стала чужой заслугой. Не твоей, — произнес Рен, и почувствовал — в темноте, раскинутой вокруг, в Силе, цепляющейся за стены, углы и их самих — как откликнулась на эти слова сама суть Хакса, и потому продолжил: — Не твоим достижением. — Разве это столь важно? — Для тебя — да. Хакс замолчал, словно уязвленный ответом, но на самом деле обдумывающий сказанное. Он знал, что эта правда. Его мысли ложатся на Рена как тяжелое одеяло: здесь, почти во тьме, в изредка прерываемой их тихими голосами тишине, все чувствуется ярче, острее, интимнее. Здесь и сейчас Хакс был как на открытой ладони. Отсюда не сбежать, не выбраться. Не заглушить поток едва различимых в сознании слов и видений. Дыхание Хакса все такое же спокойное, когда он признается: — Тогда бы я сделал это во сне. — Как? — спросил Рен, почти шепотом. Ему мало, ему нужно больше — все, без остатка. Кайло безрассудно крадет свой предстоящий сон, но ему необходимо знать, необходимо это услышать. Глаза Хакса напротив мерцают, словно смотришь на потревоженную поверхность воды. Но Хакс слышит. Слышит и беззвучно подвигается ближе, будто желая запечатлеть следующие слова на его губах как милосердный, последний поцелуй. — Своим кинжалом, — отвечает он. — Я был бы милосерден. Одно движение — и все позади. Хакс говорит тихо там, где Рен бы говорил тяжело и низко. В его голосе нет страха, нет желания. Но его сердце ускоряет ритм, Рен чувствует это. Колебания чужого пульса обнажены, отданы ему, как и неспешно тающая в воздухе нерушимая истина. Он видит то, о чем говорит Хакс. Перерезанное горло и в миг хлынувшую кровь, такую же темную, как чернила. Вокруг — все та же полутьма, необъятная и бездонная, постель под ним влажная и горячая, липнущая к коже. Выплескивающие кровь артерии пульсируют в том же ритме, что и дребезжащий в горле воздух. Доверие, разбитое вдребезги, будет нещадно жечь сердце. Он вспомнил обезумевшие глаза Люка, почти скрытые за ярко-зелеными бликами. Вспомнил, как ладони, немея, судорожно вцеплялись в одеяло. Он вспомнил страх, густой и ядовитый, что оставлял во рту отвратительную горечь. Вспомнил импульсивную и яростную решимость, и то, как через мгновение его пальцы непоколебимо обхватили рукоять меча. В тот раз он обжегся об это доверие, и ожоги до сих пор давали о себе знать. Ему хотелось верить, что это больше не повторится. — Сила разбудит меня, чтобы предупредить об опасности, — отвечает Рен взамен, но темная линия чужого рта насмешливо изгибается. Хакс ухмыляется. — Я бы успел. Я не стану раздумывать. Рен чувствует, как тепло его тела становится еще ближе, словно Хакс и сам не может сдержаться, словно он, распаленный разговором, вдруг потерял всю былую усталость. Его слова горячие, как и его дыхание. — Я бы опустил тебе веки, — мягко добавил Хакс. — Уложил волосы так, чтобы видеть твое лицо. Ты остался бы таким же, как и при жизни. — Выходит, я хожу по лезвию каждую ночь, засыпая с тобой рядом? — насмешливо спрашивает Рен. Уголки губ Хакса почти неуловимо изогнулись вверх. — Решай сам, — бросил он. Рен разглядывает его с отрешенным удивлением. Слова привносят странный покой. Он спросил — тот в свою очередь правдиво ответил. В голосе Хакса нет мечтательности. Только спокойная, почти холодная рассудительность. Мягкая, но эта мягкость рождена лишь сонливостью. От его слов в груди Рена не расползается страх, как от распахнутых в мимолетном помешательстве глаз Люка, от этих слов не хочется сбежать, оставляя после себя лишь охваченные огнем руины и смерть. Слыша эти слова, ему хочется покорно заснуть. Довериться. Поэтому в том, как Кайло медленно закрывает глаза, есть что-то показательное. Выставленное напоказ, личное. Закрывая глаза, он чувствует, как отдает Хаксу крупицу себя — ту единственную, что до сих пор не боялась предательства. Одну единственную из сотен тысяч. Закрывая глаза, он слышит шорох, с которым его голова падает на разогретую подушку, слышит, как ложатся с ним рядом. Он слышит слова Хакса так же отчетливо, как и его ухмылку. — Спокойной ночи, Рен.