их конец неизбежный

Осознать что происходит сейчас оказалось до ужаса просто. Это конец. Трудно лишь пока понять для кого именно. Под ними — миллионы Колоссов, земля сотрясается от их поступи. Вокруг них — паника, крики отчаяния, стоны боли, мольбы. Но он их не слышит. Будто в вакууме: оглушающая тишина, мыслей нет, кроме одной единственной… Это конец. Тот самый конец. Конец, о котором в течении долгих, мучительно страшных лет молили, каждую секунду боясь быть съеденным, каждую секунду проживая в страхе потерять. Отца или мать, брата или сестру, сына или дочку, а, может, любимого или любимую. Страх настолько укоренился в их сердцах, что они, привыкшие жить как стадо овец, ограждённое высоким забором, молча ожидали, когда с них придут сдирать шкуру. Но любой страх можно преодолеть. Неправда. Бывает что-то, от чего избавиться не получится, хоть деньгами откупайся, хоть сердце пожертвуй. Можно сделать вид, что преодолел, можно притвориться сильным, Улыбаться можно и дерзить всем подряд, показывая свою смелость, а по ночам давиться слезами, кричать в подушку и прятаться под одеялом от своего же родного страха. От всего мира. От всего. Но это не поможет. Потому что себя обмануть тяжелее, чем людей вокруг. Потому что от себя под одеялом не спрячешься. Они перестали обманывать себя после первой встречи с Ними. Наивные дети. Они перестали обманывать себя, когда впервые увидели смерть своих товарищей. Отважные кадеты. Они перестали обманывать себя, слепо следуя за Главнокомандующим, вверяя свои сердца и жизни товарищам. Верные воины. Они перестали обманывать себя. Они напуганы. Они в ужасе. Их страх реален. Их страх рядом, ходит по пятам, шепчет свои потерянные песни по ночам, тревожа душу. Но они должны бороться, ведь, если и есть в этом мире верная истина, то это лишь о том, что однажды это наконец-то закончится. Когда-то наступит конец. Наступил. Сейчас, смотря на всё это с высоты птичьего полёта, Жан чувствует… Страх? Нет. Сковывающий липкий ужас? Нет. Это тянущая, режущая, убивающая боль. Это грусть и тоска, чувство собственной беспомощности. Это отчаяние. Он может поклясться, что физически чувствует неизбежность конца. Совсем не того конца, о котором они все, наивные дети, грезили. У его неизбежного конца глаза уставшие, взгляд пустой и решительный шаг. Он сказал, что они свободны. Он сказал, что теперь они вольны делать что угодно. Сказал, что если их воля — убить его, то пускай будет так. Вот ублюдок. Конченный эгоистичный мудак. Возомнил о себе чёрт знает что, и наворотил делов опять. Как обычно. А ты хоть в котле варись — мир спасай. У Эрена никогда ничего не получалось хорошо. Костёр разжигает коряво, за уборку от Аккермана всегда получал нагоняй, да и думать самостоятельно у него не особо хорошо получается. Вот все доказательства перед глазами. «Я убью всех за пределами стен». «Моя свобода — двигаться вперёд». «Разговаривать я больше не буду» В этот раз Эрен явно переборщил с самодеятельностью. Это же надо было до такого додуматься, Эрен. Жан никогда не мог понять его, сколько бы не пытался. Чёрт возьми, когда всё стало таким? Когда все пошло под откос? Когда этот болван впервые превратился в титана? Когда отряд Леви отдал жизни в битве с Энни? Опыты Ханджи? Или это случилось в Шиганшине?Может, когда всплыла правда о его отце? Марлия? А может, всему виной тюрьма? Нет. Нет, это случилось намного раньше. Теперь кажется, будто Эрен начал обманывать себя ещё задолго до. И плакать молча, глубоко внутри своей больной башки. Плакать громко и надрывно, забившись в сарае, вдали от казарм, яростно утирая слёзы и, закрывая себе рот, выть от боли. Плакать тихой ночью долго и горько, пряча лицо в подставленном плече, судорожно цепляясь за потёртую старую рубаху, чтобы на следующий день делать вид, что ничего не было, чтобы кричать всему миру, что он в порядке, что справится. О боже, он чертовки не… Он чертовки не в порядке, он чертовки не справляется. Он чертовки раздражает этой своей дебильной упертостью и тяжёлым ударом, сто́ит в очередной раз сказать ему это, не жалея, прямо в лицо. Он чертовски раздражает, когда не может спать по ночам из-за этих сраных кошмаров-воспоминаний. Раздражает, когда не приходит в себя едва ли не целую неделю, а потом опять лезет в самое пекло. Раздражает, когда улыбается этой своей самой придурочной улыбкой, больно хватая за шею, притягивая к себе. Раздражает горечь близости, когда солёные слёзы полосуют лицо. Он больной на голову. Да, Жан сошел с ума. Тут всё понятно — у него просто поехала крыша, потому что иначе с этим суицидальным маньяком просто не выжить. Они оба отбитые. Наглухо. Поэтому, наверное, им было так хорошо. Хорошо хвататься за руки, чтобы говорить кулаками и объяснять пинками, драться, оставлять друг на друге синяки и кровоподтёки, получать наказания, чтобы отрабатывать вместе, вдвоём. Чтобы обрабатывать ссадины, подолгу разглядывая, запоминая. Хорошо было игнорировать друг друга, когда вокруг были другие, а потом «случайно» поймать взгляд и улыбнуться отвернуться. Так хорошо, что страшно. Страшно потерять. А после мучиться каждый день и каждую ночь вдали от него, зная — не остановиться. А потом притворяться с каждый новым рассветом и закатом, что он в порядке, что он справится. А могут ли они вообще быть в порядке? Справятся? Справятся. И если закат унесёт сегодня их жизни, он будет в порядке. В конце концов, им с Эреном никогда не нужны были разговоры. Они встретятся в последней битве, и, возможно, тогда Жан наконец-то поймёт его

неизбежный Конец