Когда зацветёт сакура ~ лепестки воспоминаний и последнее прощай

Это была прекрасная ночь.

Луна и звёзды озаряли багровую землю своим светом.

Это была изящная ночь.

Розовые лепестки кружились в изумительном танце.

Это была холодная ночь.

Порывы ветра гнули нежные ветви вишнёвого дерева.

Это была алая ночь.

Некогда прекрасная сакура окрасилась кровью.

Это была ночь, воспоминания о которой были утеряны мной навсегда.

***

      Во снах я видела комнату: грязную, обветшалую, ничем не примечательную, и вместе с тем совершенно пустую. Её высокие стены сквозили морозной тьмой, что вместо света сочилась сквозь тонкие щели, сливаясь с густым мраком вокруг – он окружал, сдавливал, обволакивал, точно тяжёлые платья, не давая сдвинуться с места, отчего я ощущала себя донельзя беспомощной, пока расплывчатый образ объятых чернотой стен снова и снова напоминал мне о незначительности моего существование, о его бессмысленности.       Сложно было сказать наверняка: сон ли породил комнату, или же комната породила сон, а вместе с ним и меня. Она то растягивалась во все стороны, то сжималась обратно, словно тяжело дышала, подобно больному зверю, или же надрывисто билась, подобно обескровленному сердцу. И с каждым беззвучным стуком в моей голове один за другим вспыхивали яркие образы, отзывались неразборчивые слова, мелькали чьи-то перемазанные лица.       Я наблюдала за осколками незнакомый мне истории, и всё в ней казалось чужим, отталкивающим, лишённым всякого смысла. Она мне не принадлежала, не имела со мной ничего общего, но кто-то без сомнений хотел, чтобы я увидела её, чтобы чувства, в неё заложенные, обязательно достигли меня. И что-то глубоко внутри подсказывало мне, что этим кем-то была девочка в белоснежном платье без рукавов, всегда сопровождавшая меня в мире комнаты.       Всякий раз, когда я оказывалась в плену собственных сновидений, девочка уже неподвижно стояла в центре комнаты и отрешённо вглядывалась в потолок, не обращая на меня никакого внимания. Я не могла пошевелиться, чтобы коснуться её исхудалых плеч, как и не могла окликнуть её сквозь сдавленное тьмой горло. Всё что мне оставалось, так это безвольно наблюдать за девочкой, чья кожа была белее первого снега, чьи глаза были красные, точно пролитая кровь, а волосы напоминали неистово цветущие цветы вишни.       Я никогда не видела её, не должна была помнить, но я знала – девочка была мной. На лицо ей было не больше пятнадцати, но в остальном – вылитая копия, сбежавшая из дней, давно мною позабытых. Она была отражением моего прошлого, или же я была отражением её будущего? Ответ не имел ни малейшего значения, ведь тогда мы видели один и тот же сон, делили один разум, и, наверное, вместе жаждали чего-то.       Я прекрасно понимала, что ждало нас обеих, видела этот сон больше раз, чем мне бы того хотелось. Как бы сильно я ни пыталась изменить хоть что-нибудь, комната того не позволяла – она не терпела неповиновения, и вскоре мир тьмы озарился алым: девочку с ног до головы окутало красной вуалью света. Всё это время она глядела далеко не в пустоту, но смотрела в душу самой комнаты, и та в ответ раскрыла свой громадный глаз цвета крови.       Казалось, его взор касался самых дальних уголков комнаты, даже тех, что пока ещё не существовали, – не были созданы владельцем сна, но вместе с тем глаз смотрел на одну только девочку, лицо которой было лишено всякого изумления. Смиренно она продолжала вглядываться в горящий багровым ореолом зрачок – в его непроницаемо чёрную бездну, так сильно напоминавший луну, затмившую собой огненный диск солнца. Этот сон – неописуемый кошмар – как часто она его видела? Как часто хотела проснуться?       Глаз закрылся – упала тьма, и следом за ней громче и громче слышались противные, влажные звуки, словно кто-то изо всех сил вдавливал кисть в тушечницу, разбрызгивая чёрные капли по блестящему столу. Снова и снова они капали, капали и капали, как стрелки часов, отсчитывающие секунды до неизбежного продолжения, и в момент, когда глаз снова раскрылся, пролилась кроваво-красная правда, не знавшая равных в своей безжалостности: той самой раздражающей чернильницей была девочка с моим лицом, а кисточкой – измазанный кровью нож.       Чья-то высокая, бесформенная тень – жалкие остатки личности, давным давно позабывшей свой истинный облик – беспощадно терзала тело ребёнка, крепко сжимая обеими руками рукоять ножа. Он входил в её живот резво и точно, пронзая тонкую плоть с такой лёгкостью, что уже вскоре его кончик с оглушительным стуком впивался в пол, и с каждым ударом алые капли разлетались по сторонам, въедались в белую ткань платья. Девочка молчала – не могла выронить ни слов ни жалобных стонов, и только алая пена сочилась изо рта, стекая с её обагрённых кровью губ.       «Стук-всплеск, стук-всплеск, стук-всплеск» – всё продолжало вздрагивать тело девочки под танец ножа и крови; кто-то должен был считать, чтобы её боль не была напрасна, чтобы её страдания не были забыты, и потому я продолжала считать – робко и безвольно, как того требовала комната.       Вдруг тень вонзила нож в последний раз и застыла на месте, а затем резко повернулась ко мне лицом, явив широкий оскал острых зубов и изогнутый прищур ядовито-жёлтых глаз. Оно не было человеком, как и не было ёкаем, – оно было тьмой и кошмаром, оно было страхом и смертью, и в тот самый момент оно вне всяких сомнений существовало. Прошло мгновение, и тяжёлое веко глаза вновь опустилось.       Снова тьма, снова красная вспышка, снова тень – теперь уже не одна. Сидя друг напротив друга, два безликих фантома продолжали глумиться над девочкой, и своими действиями они не оскорбляли мёртвых, но унижали живых: ещё оставалась в ней сила, чтобы сделать новый вдох, пускай даже самый немощный.       Лезвия дробили кости, разрывали внутренности, кромсали плоть и ею же чавкали. Тени презрительно ухмылялись, и вряд ли в их действиях были злой умысел или причина, но тогда что именно их так забавляло, чем именно они так наслаждались? Кровожадная и в своей дикости чудовищная сцена сама по себе была воплощением греха, но никто не был в праве сказать чьего именно. Безликих тварей ли, изуродованной девочки ли, или же грех был моим собственным – комнате было безразлично. Всё живое было рождено во грехе, обречённое до конца своих дней нести на себе его бремя, и потому облитые кровью тени продолжили грешить, как было уготовано им судьбой.       Глаз снова моргнул, и вот уже трое стучали вразнобой сверкающими орудиями убийства. Вновь упала тьма, а затем их стало четверо. Чёрно-красные вспышки без остановки мигали перед глазами, и вместе с ними грехи увеличивались в числе. Наслаивались, накапливались внутри комнаты, пока тени проводили страшнейший из всех судов над ребёнком, у которого не было сил возразить, как и у меня не было возможности всё это остановить.       Дюжина теней, словно стая ворон, пожирали девочку, намереваясь оставить от неё одну только голову: всё ради того, чтобы ей было хорошо видно, что на самом деле представляло из себя её тело, лишённое человеческого облика. Вскрытая, словно пойманная для банкета дичь, она лежала с выражением лица, полным мерзкого, пустого спокойствия: она, вероятно, лучше всех понимала, что ничего не закончится, как и боль тоже никуда не денется, навсегда впитавшись в её белую кожу толстым слоем рваного, алого мяса.       Я знала – палачи продолжат утолять свой голод, пока внутри девочки не останется ничего, кроме громко бьющегося сердца. Её тело размельчат, а его содержимое раскидают, сожрут ненасытными орудиями для убийств, ведь, наверное, именно этого и заслуживают некоторые люди. Заслуживала ли она? Я не знала, и, может, не вмешивалась как раз потому, что не ощущала права прервать суд над кем-то. Я лишь заворожённо смотрела, временами забывая, что судили именно меня.       В моей голове была тяжёлая пустота, неспособная вместить в себя происходящее перед глазами. Я – ничто, и тогда комната была моим всем. Она наполняла полую меня до краёв, показывая реальность людского мира во всей его богомерзкой красоте. Одним убийством она сумела описать всю природу и судьбу человеческой жизни: так лаконично, так печально. Всё ради того, чтобы внутри меня зародилось одно-единственное желание – моё предназначение внутри крохотной комнаты, изуродованной грехом.       Когда от ребёнка почти ничего не осталось, когда высохли последние капли крови на заляпанных лезвиях ножей, глаз медленно закрылся, эгоистично игнорируя финал преступления, – судьи в последний раз вознесли свои острые жезлы. «Ещё не поздно…» — в голове звенела мысль, но конец был предопределён с самого начала. Въевшиеся в комнату пятна крови тут же вспыхнули белым огнём, а разбросанные ошмётки плоти заискрились чёрным: в мире без занавеса представление должно было закончиться погребальным костром.       Двухцветное пламя в момент охватило комнату, спиралью закрутилось вокруг девочки, пытаясь слиться внутри её опустошенного тела в единое целое, подобно правде и лжи, добру и злу, ненависти и любви, чтобы никто не смог отличить одно от другого. Огненные змеи заползали в сердце девочки, копошились в нём, желая наполнить доверху, но этого было мало – её грех был слишком глубок, и пламени правосудия не хватало, чтобы испепелить его. Десятки, сотни, тысячи змей бесследно исчезали внутри её сердца, пока чёрно-белые языки хлыстали меня по лицу – они не обжигали, наоборот, их касания притупляли остатки ненужных чувств.       Тело девочки бурлило, подобно котлу, переполненное мирскими страстями, грехами, ошибками и наказаниями. Комната содрогалась от нарастающего вихря огня, но тени даже не шелохнулись – они держали ножи наготове, смиренно ожидая момента, когда им позволят поставить последнюю точку. Тени, как и комната, тоже горели; сгорали от нетерпения завершить начатое, чтобы следующей ночью всё повторить – не конца они ждали, но нового начала.       Воронка пламени сузилась до плотного столба и с гудящим воем рухнула на девочку, полностью растворившись в кровавой тьме её сердца. Всё вокруг замерло, затихло: комната давала обвиняемой последний шанс оправдать себя. Тени беззвучно повернули свои расплывающиеся головы ко мне: более не было видно клыкастых улыбок, а жёлтые глаза округлились, напоминая скопление идеально полных лун.       Я вспомнила. В какой-то момент успела забыть, но снова вспомнила – приговор выносили мне, поэтому последнее слово было за мной. Право всё закончить принадлежало лишь мне одной, как это было все разы до этого. Но разве у меня были причины хотеть чего-то другого? Не этого ли я хотела каждую ночь, оказываясь взаперти внутри пустой комнаты? Поэтому ничего не менялось, поэтому сон всегда повторялся. Потому что в глубине души я хотела совершенно другого.       Сердце по ту сторону мира кошмаров желало свободы, но чего желала я, запертая в клетке иллюзий? Цепи, сковавшие меня, – то был просто страх, что на утро я снова забуду о цели, с которой вновь и вновь возвращалась обратно в эту комнату. Стоило мне хоть немного приблизиться к истине, как всё заканчивалось в чёрно-белой вспышке вместе со взмахами ножей – ни последнего вопля, ни оплакивания, ничего, помимо неисполненных желаний.       Я подняла голову – алое око печально оглядывало мою беспомощность. В нём – события чьих-то далёких дней мелькали, отражаясь друг в друге. Чьи-то улыбки, чьи-то слёзы, чьи-то кровавые следы – цветущая в ночи сакура цвета чернил. Резкий глоток воздуха застрял в груди, подарив небывалую лёгкость, а мой разум обернулся белоснежным листом бумаги. На нём – короткая строка, написанная красным. Я взглянула на свои руки. На кончиках пальцев – ещё свежая кровь. И моим желанием было –「 」.       Комната проглотила все слова и мысли, подарив напоследок пустую, звенящую тишину. Тени закрыли глаза и обернулись стаей чёрных ворон, разлетевшихся по углам комнаты и там же притаившихся; только перья продолжали зигзагами парить в воздухе. Я осмотрелась – стены были пусты и чисты, громадный глаз пропал, а девочки и след простыл. К удивлению его единственного зрителя, сон не закончился, но и продолжаться он тоже не спешил. Уже тогда я понимала, что то было результатом моего безмолвного желания: комната услышала и приняла его, долгие ночи напролёт она ждала именно этого. Как и я, как и девочка, погрязшая во грехе. Мы все ждали этого. Во тьме загорелся яркий, розовый свет – мерцающая, словно витражное стёклышко, бабочка расправила свои крылья.       Эфемерная, похожая на мимолётный сон в летний день, она предвещала напоследок то ли безотрадную надежду, то ли сладостное отчаяние. Я знала эту бабочку – не могла не знать. Полупрозрачное насекомое оставляло за собой снопы тающих искр, что походили на звездопад, и в смерти очередной звезды родилась ещё одна бабочка – уже голубая, а затем ещё одна, и ещё, и ещё! Подобно весенним цветам, они распускались во тьме комнаты, пока с кончиков их хрустальных крылышек сыпалась драгоценными камнями пыльца.       Поначалу их полёт был плавным, размеренным, почти что танец, но с каждым взмахом крыльев бабочки всё ускорялись, а их движения становились дёргаными, беспорядочными, словно они спешили куда-то, словно искали что-то. Ведомые единственным инстинктом, они высматривали хотя бы один цветок, достойный быть опылённым их многоцветными искрами, и бабочки нашли его – он всегда был в центре комнаты, прорастая корнями глубоко в дощатый пол. Да, ведь в центре комнаты всегда была я. Была же?       Заметить я не успела, как бабочки единым роем завертелись вокруг меня в пылком хороводе – всё отличалось, всё было другим, и слёзы потекли по щекам от красоты яркого вихря чьих-то воспоминаний и чувств. Впервые за столько ночей найдя кого-то, достойного их благословения, бабочки обернулись высоким столбом света, как некогда чёрно-белое пламя до них, и слились в сияющую ткань, что повисла прямо передо мной. Свет, сотканный из невозможных цветов, казался мне порождением недосягаемого космоса, не имевшего места в привычной мне реальности, но ведь тогда я спала – сон был моим всем, и одна лишь эта комната определяла меня, определяла мой мир.       В пелене чистейшего, плотного света я глядела на своё отражение – это была я, но в то же время другая. Обнажённая девочка без каких-либо следов пыток и крови вновь предстала передо мной, и впервые я могла заглянуть в её пустые, безжизненные глаза. Я моргнула – моргнула и она, я вдохнула – её грудь также наполнилась воздухом. В кончиках пальцев неприятно закололо, отчего они сами сжались в кулак, и только тогда ко мне пришло осознание: комната потеряла надо мной всякую власть. Я была вольна делать всё, чего бы ни пожелала, и потому протянула руку к свету. Девочка без промедлений повторила за мной, и я ощутила, как наши пальцы соприкоснулись – еë были холодными, как у мертвеца.       Я тут же отшатнулась, но холод продолжал обжигать: девочка не повторила за мной, а, наоборот, сделала шаг вперёд, и вместе с тем кончики её пальцев выглянули из сияющего зеркала. Я наивно решила, что она была всего-навсего моим отражением, позабыв, что свет вовсе не был никаким зеркалом и с самого начала ничего не отражал. Девочка с ледяными руками всё это время была просто мной.       Сколько бы я ни продолжала пятиться назад, она неизбежно продолжала наступать, не отрывая своих пальцев от моих. Я будто вытягивала её из света обратно в тёмный мир комнаты – обратно к себе, и вскоре сияние пропало из виду. Только тьма осталась вокруг, а также наше взаимное, одинокое касание, и вскоре комната, всегда казавшаяся мне бескрайней, внезапно закончилась – моя спина с глухим грохотом упёрлась в стену. Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, стояла девочка с глазами цвета крови и волосами цвета вишни – моя точная копия. Она неестественно улыбнулась и опустила руку, оборвав нашу связь, а в её глазах на секунду мелькнуло некое подобие жизни. Девочка приняла его – моё желание.       Возложив себе руки на грудь, она коснулась пальцами её центра, а затем резко и безо всякой на то причины впилась ногтями в бледную кожу – кровь тонкими струйками побежала вдоль её голого тела, стекая по выпирающим рёбрам, по впалому животу, по щуплым ногам. Её пальцы, словно вороньи клювы, вгрызались всё глубже в грудную клетку, сверлили в ней рваные дыры, протискивались между тонких, хрупких костей, а те всё трещали, так и намереваясь расколоться в любой момент. Восторженно я наблюдала за девочкой, и вся жалость, что я к ней испытывала, куда-то улетучилась, сменившись неподдельным восхищением.       Когда все её пальцы протиснулись между ребёр, девочка расплылась в широкой улыбке и молча ухватилась за облепленные кожей и мясом кости. Изо всех сил она напрягла руки и потянула их в стороны от себя – раздался протяжный, мерзкий хруст, а моё лицо окропили горячие капли крови. Девочка даже не шелохнулась, только продолжала молча раздвигать рёбра, не сводя с меня стеклянного взгляда, пока её грудь рвалась, трещала и брызгала во все стороны алыми соками, словно сдавленный в руке померанец.       Её крохотное тело не могло вместить в себя столько крови, но та всё равно продолжала безостановочно изливаться из уродливых ран, растекаясь влажным шлейфом под нашими ногами, и на бледной коже девочки она напоминала мне церемониальные хакама поверх белоснежного косодэ. Быть может, то была вовсе не кровь, а чёрно-белое пламя греха, переваренное бездонным сердцем девочки, точно так же, как комната – сердце этого сна – каждую ночь переваривала меня, мои помыслы, мечты и желания.       Оттянув до предела рёбра, девочка стянула с них последние ошмётки плоти и позволила мне увидеть её – прогнившую, непроглядную тьму и ничего более. Девочка украдкой заглянула сначала в себя, а затем перевела взгляд на меня, словно в ожидании одобрения, своего рода похвалы, но я по-прежнему не могла выдавить из себя ни звука. Раздосадованно девочка опустила руки, сделала лёгкий шаг навстречу ко мне и прильнула всем телом – острые кости сразу же упёрлись в мой живот.       Она опустила голову мне на грудь, крепко обхватив меня обеими руками, и глубоко вдыхала запах моего тела, напоминая ребёнка, жаждущего материнской любви. Как долго она ждала этого момента? Как долго мечтала, что эта ночь, наконец, наступит? Я так хотела узнать, так сильно хотела понять, и чтобы достичь правды нам оставалось только одно – вернуться к началу. Уверенно я обняла её в ответ, прижимая к себе как можно сильнее.       Рёбра девочки, словно ряды острейших копий, вонзились в мягкую плоть моего живота. Болезненно, но с предельной осторожностью, они проникали всё глубже, и я ощущала, как меня наполняло всем тем, чего мне так не хватало. В мире снов я была пуста, а девочка была источником всех грехов, всех чувств и воспоминаний. Она хотела показать мне, хотела напомнить, и потому смиренно ждала, когда я, наконец, буду готова. Нежным, рассеянным голосом, ничем не отличавшимся от моего, она повторила моё – наше – желание.

«Пришло время вернуться, Ююко».

      Подобно льдинкам в первые дни весны, наши тела раскалялись, плавились, рассыпались, соединялись – становились одним целым. Она была мной, а я была ею. Мы были Ююко.       Девочка возвращалась обратно – в мою кровь, в мои слёзы, что не прекращали стекать по щекам. Она тоже плакала, и только мы знали значения слёз друг друга, а также верениц образов и картин, переполнявших меня. История, написанная кем-то незнакомым, но всегда принадлежавшая именно мне, – я не хотела её забывать. Молилась всем сердцем, что никогда не забуду. Хотела остаться в объятьях единственной, кто принял меня в окрашенной грехом комнате, чтобы больше никогда не потерять это прекрасное чувство внутренней целостности.       В момент, когда последние крупицы девочки растворились внутри меня, ко мне пришло долгожданное озарение – я тут же ощутила, как всё моё естество содрогнулось, а тело мучительно напряглось: впервые за тысячу лет моё сердце совершило удар, силы которого хватило, чтобы комнату в оглушительном звоне усеяла паутина трещин. Раздался глухой хлопок – нерушимый мир комнаты разлетелся вдребезги. йЯ тут же устремилась вниз – на самое дно, – омываемая густыми, тёмными водами; вокруг тускло сверкали мириады осколков, где каждый из них был историей о чём-то и о ком-то. Перед глазами мерцали серебром слёзы, что никак не могли угнаться за мной, и в сплошной черноте они гасли, подобно умирающим звёздам. Вдруг заискрило розовым – то уже моё тело, точно бутон сакуры, осыпалось на лепестки, обращаясь в ничто. Всё должно было исчезнуть, объединившись с всеобъемлющей чернотой, и я не была исключением.       С самого начала это был сон о комнате, со смертью которой ему пришла пора закончиться, а мне – вернуться обратно в реальность в надежде, что та не окажется ещё более глубоким сном. И если привычная реальность – это всего-навсего скоротечный сон, то где же я окажусь, наконец проснувшись? Не успела я вообразить ответ, как взор ослепили вспышки розового света – мои последние лепестки воспоминаний, а затем никого не стало.       Погиб ли мир сновидений вместе со мной, или же продолжил существовать сам по себе, наполненный гаснущими осколками былого – меня по другую его сторону это уже не интересовало. Только в одном я была уверена: девочка никуда не пропала. Где-то там – во тьме она всё продолжала ждать, чтобы явить мне то, чего я желала. Правду об этой комнате, правду об этом мире и правду о принцессе призраков, запечатанную тысячу лет назад.       А также правду о том, чья на самом деле была эта история.