Исчадие зноя

      Плавится, тлеет мексиканская пустыня, жара не даёт ей и вздоха, жадно выпивая малейшие капли влаги. Им кажется, что тлеет на них и одежда, и сами они плавятся — но лишь течёт пот, почти тут же испаряясь. Марево затуманивает взор, всё кажется — не песок и камни вокруг, а вспыхивает языками огонь. Но стоит лишь протереть глаза, проморгаться — и бескрайние холмы, камни и редкая растительность, то серая, то жёлтая, ни дерева, ни дома…       Глушь. Центр Сонора, куда нет ходу ни туристам, ни исследователям. Едва обозначенные дороги, что помнят лошадиные копыта лучше колёс. И четыре из последних принадлежат чёрной Импале, что стоит на одной из таких то ли троп, то ли дорог.       — Я Нанауацин! — говорит им индеец, стукнув себя кулаком в грудь. Собственно, вот и весь комитет по встрече после пяти адовых часов езды по пустыне. На нём клетчатая рубаха с длинным рукавом, кожаная жилетка и штаны с бахромой, подметающей песок, и Чимин думает, что индеец псих, потому что от жары хочется с себя кожу содрать в надежде, что так будет прохладнее.       Тэхён думает, что индейца только в кино снимать: косички с бусинами перемежают пряди седоватых длинных волос, обереги из кусочков дерева и перьев на шее, морщинистое, как кора дуба, лицо. И мокасины — чёртовы настоящие мокасины, пошитые вручную, когда-то яркие, а сейчас выцветшие до пыльно-коричневого цвета.       — Нана… — начинает вежливый Чимин, потому что язык повернуть с первого раза так, как положено, он вряд ли сможет.       — Нуна! — немедленно квадратит улыбку Тэхён.       Что-то, похожее на подзатыльник, лупит его по темечку, и он оглядывается, потирая голову. Но меж пальцев скользят только его собственные волосы, рыже-      персиковые, как закатный песок, а в глазах индейца пляшут ехидные огоньки.       — Вот уж не думал, что этот старый хрыч понимает корейский, — ворчит вполголоса на озвученном языке Тэхён, и тут же ловит второй подзатыльник от невидимой руки.       — Старый хрыч понимает интонацию, а Нанауацин умеет разговаривать с ветром! — сварливо заявляет шаман. — Валите в машину. Нанауацин совершит подготовку к обряду.       — Мы там сдохнем, — качает головой Чимин. Он тянет со спины на голову соломенную шляпу.       — В моей посидите, там кондиционер, — уже более миролюбиво говорит Нанауацин, кивая на раздолбанный Форд. Непохоже, что в этой машине вообще можно ездить, но в салоне внезапно царит приятная прохлада. Чимин падает на заднее сиденье и просто дышит, кайфуя от того, что раскалённый воздух с примесью песка не обжигает рот.       — Какой, к чёрту, обряд? — возмущается Тэхён. Неугомонный, ему и жара нипочём. — Я не договаривался на мумбу-юмбу! Приехать, убить, уехать!       Индеец молча подходит к закрытому багажнику Импалы. Долбит кулаком, и чёртов сломанный замок снова щёлкает, отлетая и поднимая крышку. Шаман тычет пальцев на вычерченную пентаграмму на внутренней стороне багажника.       — А это, я полагаю, вершина новейших технологий. Прогрессом прям так и прёт, — язвит он.       Тэхён от возмущения только воздуха набирает в рот, заметив краем глаза хохочущего Чимина. Собирается излить старому дурню всё, что накопилось, но сдувается проколотым воздушным шариком, безнадёжно машет рукой, отходя к Форду. Морщится, думая, что не мешало бы починить, наконец, замок, но их машинка не выкаблучивается, послушно открывая его в самый подходящий момент. Ну или вот, перед шаманом.       Солнечный жар липнет сквозь плёнку пота и соли к коже. Чимин смотрит — Тэхён, его белокожий Тэхён за всего-то шесть часов посмуглел, а черты лица на жаре будто иссохли, заострились так, что можно порезаться, если коснёшься. Горячий ветер играет прядями волос, крупными лезвиями режущими лоб и шею. Он в профиль — словно хищное, древнее, жёсткое и чуждое божество, им хочется владеть безраздельно. Хочется немедленно прижать к себе, жарко прошептав на ухо «Мой!»       На этом пах стягивает, толкается изнутри под пупок тугим комом, словно язык в щёку — каплю больно, две капли сладко, и много — влажно.       Его.       Он — только его.       Рассыпанные по лбу пряди так и просятся отвести их кончиками пальцев, обнажить для взгляда лицо. Бархатные скулы, режущая кромка теней от ресниц. Уколами, до трепета в сердце — острые короткие взгляды глазами цвета жжёной карамели. И язык, скользящий кончиком по губам, в жажде поймать капли влаги и прохлады ловит лишь капли соли.       Не время и не место. Чимин прикрывает глаза, успокаивая себя, отрешаясь от видения древнего бога в пёстрой рубашке и с фенечками на шее и запястьях. Выдыхает, отворачивается. Мысли-мысли в голове — тревожные знаки, взгляд Тэхёна, шаман, губы Тэхёна, пустыня, кожа Тэхёна под его ладонями, очередная потусторонняя хтонь…       Он всё равно — только его.       Никуда не денется.       Всё будет — после работы.       Нанауацин в круге из камней шепчет что-то над скудным холмиком тонких поленьев. Огонь взлетает по ним тёмным красным пламенем, и Чимин лениво думает, что в этой жаре обжечься о костёр совсем не страшно — солнце жарче. Он удивляется, как шаман не потеет или не покрывается слоем копоти.       Тэхён думает, что огонь сам по себе загореться не мог, и индеец спрятал в рукаве зажигалку.       — Дохлые вы какие-то, — говорит им индеец, выманив из машины движением ладони. Чимин мгновенно покрывается потом, слушая рядом возмущённое Тэхёново:       — Мы с детства охотимся!       Нет, ну правда. Опытнее только пара братьев из Канзаса, но те сейчас под завязку в очередном Апокалипсисе. Вот и пришлось ехать им, да ещё к самому пику жары по требованию старого шамана. Чимин на презрительное фырканье Нанауацина думает, что ему всё равно — спасти людей от клятой богини засухи, вот-вот готовой воскреснуть в центре Сонора, ему важнее любых презрительных фырков, недовольных взглядов и дурацких обрядов. Он выдержит, и никто в этот раз не умрёт. Он сделает для этого всё.       Тэхён думает, что старый хрыч охренел и зря он сутки назад поднял трубку, чтобы ответить на просьбу о помощи из Эрмосильо.       Шаман кивает себе за плечи, безмолвно приказав занять место за его спиной. Щёлкает пальцами, топает по плотному песку, и Чимин слышит, как из беспорядочных притопов, хлопков ладоней, щелчков пальцев, перезвона бусин и шелеста ветра рождается ритм. Он бьётся в такт с ударами сердца, звенит вместе с жарой в ушах, затекает каплями пота со лба прямо в глаза. Гаснет костёр, будто залитый водой. С резким шипением впитывается в песок, оставляя после себя ровный круг мелкого пепла.       Ритм не отпускает, гудит в воздухе пока шаман выходит из круга вместе с протяжной, царапающей слух низкой горловой нотой. Чимина словно режет, складывает от неё пополам. Он слизывает соль с губ, шарит глазами по серо-жёлтому песку, прислушиваясь к ударам сердца, синхронным с ритмом.       Шаман выходит из каменного кольца спиной вперёд — так странно, будто кадр наоборот, будто время повернулась вспять. Тянет пальцами за воротники охотников, заставляет замереть друг напротив друга.       Тихий стук бусин лишает выбора, грохочущие в унисон с ритмом сердца — тоже. Тэхён и Чимин впиваются один в другого взглядами, соединяя их в радужный мост над выжженным чёрным пятном.       — Деритесь, — коротко приказывает индеец. Они застывают — смутное ощущение ребяческих шуточных потасовок кроет с головой обоих, и холод по позвоночнику на этой адской жаре не приносит облегчения. Он им кажется страшнее раскалённого плотного воздуха.       — Мы ведь не всерьёз, да? — спрашивает Чимин, и Тэхён, зажмурившись, бьёт. Нелепо, по-детски, страшась причинить боль, и не смея ослушаться. Чимин отвечает, Тэхён лупит смелее. И вот уже оба бьют и ставят блоки, машут ногами, роняют на землю. Катаются по песку двое мальчишек: один сильнее и больше, второй — умный и вертлявый. Нос Тэхёна кровоточит, Чимин алым сплёвывает на землю. В глазах горит злость, почти готовы порвать друг друга: за многие лета охоты мало ли неоплаченных счетов между ними?       Замерли, уже не дерутся, но смотрят в упор друг на друга, тяжело дышат, не делая и шага назад. Кровь не впитывается в песок, не высыхает под палящими лучами — каплями ртути стекает в центр антрацитового круга, расплывается дымной спиралью.       — Любите! — почти кричит им Нанауацин, не рискуя переступать каменную черту, словно перед ним глухая стена, а не десяток булыжников.       Миг — ярость боя, переваренная, разжёванная, испробованная ими вдоль и поперёк уплывает, выпуская наружу то, что глубже.       Они делают по шагу навстречу — сплетая губы, сминая руки о чужие мускулы, закрыв глаза, отдаваясь лишь сладости вкуса напротив. Ни капли иного воздуха между ними, рот в рот, язык к языку, дыхание — одно на двоих, чтобы утечь потом дымным водопадом, плавно огибая блестящие от пота мускулы, влиться в кровь на горячем песке, которую тот не впитывает, будто стеклянный.       Второй дымный слой над кровью, золотом и серебром соперничая с искрами песка пустыни, причудливыми узорами ложится на чёрную кляксу.       — Пойте, — шепчет шаман. Они так и стоят, закрыв глаза, лоб ко лбу. Тэхён начинает — бас гудит одной тональностью, ровно, протяжно. Из самой глубины извлекает будто бы саму его суть. Чимин открывает губы, высокой нежной нотой оплетая низкий бас, входит бесшовными переливами, и вся мелодия словно густые краски, плывёт пастельными тонами, расцветает яркими пятнами, идеальным фракталом льётся по раскалённой пустыне. Гармония музыки оседает туда же, в круг прогоревшего пепла, яркими песчинками ложится пузырчатым узором на кровь и дым, и всё смешивая одним омутом чёрно-белого цвета. И начинает расти.       Шаман перехватывает ритм — невесть откуда взявшийся тамтам бумкает глухо, протяжно, отдаваясь в висках. Песнь, начатая охотниками, подхваченная индейцем, словно живёт сама по себе, растёт и ширится, вплетая в себя шорох песка, шелест ветра, сухой скрип саксаула. Впитывает жар солнца, белёсое выцветшее небо, запах раскалённого металла и пота, палящий воздух.       Кровь, дым, золотой песок в чёрном круге колышутся, плывут водоворотом, растут из него тени под напевный ритм, становятся всё объёмнее и темнее. Чимин встаёт за Чимином, Тэхён за Тэхёном, накрывая тенями охотников. Да просто ли тени? Там волк и олень, два громадных зверя, вожаки, сделавших бы честь любой стае.       Стоит Чимин и науаль Чимин стоит тоже. Тень скользит по обоим — густая шерсть, острый оскал, мощный торс. Чимин видит напротив в глазах-как-его светлые огоньки. Двойник с волчьей тенью смотрит на Чимина сквозь само время — без вины и сомнений, без болезненно-вечного «Я должен». Там лишь уверенное «Мне надо». И странно, что столько доброты и отваги стали волком.       Науаль Тэхён смотрит на Тэхёна, укрытого тенью. У тени громадные рога, сильные ноги, могучее тело. В чертах лица-как-его больше ни капли гнева, что вечно горит в груди, срываясь злыми словами, неверными решениями, дурными поступками. Всё переплавилось: там теперь мудрость и сила, которую безжалостное время слепило из страсти и ярости.       — Пора, — едва слышно шепчет Нанауацин. Тихий свист шамана теряется в клёкоте пустынного ястреба с высокого неба. Тени оленя и волка срываются в бег, расходясь реальными отпечатками лап и копыт, обозначая периметр.       Они все — в центре Сонора, в самый пик жары, в который не выжить обычному человеку. Вновь рождается в мире Атлакойя . Готова в Час Зноя ступить на землю из Талокана, древней Обители богов. Иссушить всё живое, выпить жадно и править в новом мире Мертвецов.       Только им троим и под силу оплести место рождения чарами, в зародыше задушить бутон Матери Вечной Засухи. Не дать увидеть свет, даже если придётся отдать все силы — но не позволить ей выйти к людям.       Срываются в бег тени оленя и волка, разбегаются в разные стороны, мчатся, оставляя за собой тончайший след, что опутает засуху. Огибают самый центр — место рождения, рисуют лапами круг на сыпучем песке, за который не выбраться богине. Охотники чувствуют, как километры ложатся под волчьи лапы, оленьи копыта. Сплетают пальцы, замирают, отдаваясь неведомым силам.       Чимин свободной рукой держит крест. Поднимает голову, к палящему солнцу, прикрывает глаза, впитывая в себя жар и зной, весь мысленно там, со своим волком — следит, как за дюнами вдалеке мелькает копытами олень, ни на йоту не уступая в скорости. Обходит по широкой дуге утрамбованную площадку — барабанные пески, с зыбучей воронкой в центре, испускающей алый свет. Место рождения богини, око Зноя, смертельно жаркое для любого живого существа, посмевшего хоть ногой ступить за грань незримого круга.       Пальцы Тэхёна впиваются в рукоять пистолета.       Охота началась.       — Бегите! — приказывает шаман. Словно спущенная тетива, уносятся двойники вдаль. Паутинным рисунком на дюнах, на жалкой пожухлой траве их дороги ложатся друг на друга. Кроссовки взбивают в воздух сухую мелкую пыль — вперёд, бегом, отдавая все силы, — коснуться обозначенного тенями круга, развернуться и снова бежать.       Заигрывают облака с иссушённой пустыней, сизым краем захватив в плен края горизонта. Высовывают алые языки под луч закатного солнца. Дразнят влагой, что тоже выпьет Атлакойя в неутолимой жажде.       Чимин стоит, не моргнёт и глазом: застыл изваянием, даже ресница не дёрнется — зачем волку зрение? Его ведёт нос, сквозь пески и камни, неумолимо держа расстояние в полёт стрелы от воронки, что скрывает бутон Атлакойи.       Стоит Тэхён, замерев неподвижно, ни шевельнётся и мускул — ибо нет его здесь. Он мыслями там, бежит быстроногим оленем, бежит с науалем, пересекая самый край Талокана, рождающий смертоносный цветок, богиню засухи. Лишь бы успеть!       Бег длиною в много часов, стремительный, неумолимый, смыкает паутинный рисунок из пыли и воли двух охотников вокруг жилища богов.       Упорна богиня, прорваться хочет. Манит сладким соблазном, сулит негу и нежность, но только ждёт её сила и ярость в ответ, летящим кулаком до крови разрывая сладкие лживые обещания. Так легко — ненависть бросить в ответ на любовь.       Бесится богиня, шлёт безумие и ярость, ненависть. Опутывает-окутывает. Бесполезно — встречает её любовь, поглощает, впитывает в себя и только растёт на чужой злости и зависти.       Хитрит богиня. Посулами, уговорами, уловками, обманом пролезть пытается в узкую щель.       Да только и в этом нет смысла. Песня невесома, как паутина, неслышна как капель и нерушимее скальной гряды — не прорваться. Рушит с лёту любые чары, срывает покровы, обнажая под красивой приманкой чёрное грязное дно.       Ярится богиня, но стоят оба охотника, недвижимо уперев взгляд в центр Сонора — в алое алчное сердце Атлакойа, не дают распуститься безумному бутону жадности.       Не сдвинуть Чимина, не сдвинуть Тэхёна. Науаль и его исход застыли статуями, надёжной защитой легли за плечами тени — и ждут, когда в сплетённой на песке ловушке ярость и жадность поглотят саму себя, когда чернота изнутри сожжёт алый бутон.       И с последним опавшим лепестком, с раскатом грома толпящихся по краю горизонта туч два охотника, отдав все силы, безжизненно падают на сухой колкий песок. Звёздной пылью рассыпаются науали. Тени ложатся, растворяются, укрывая объятиями.       — Спите, — негромко, напевно произносит шаман, подходя к каждому. Прикрывает заскорузлой ладонью их широко раскрытые глаза, безжизненно сверлящие закатное небо зрачками величиной с острие иглы. Две первых капли из подкравшихся туч срываются вниз, влепляются в лбы, мельчайшими брызгами рассыпаются по ресницам.       Что им прелести богини? Перед Гранью, либо за ней — эти двое навечно вместе, сплетены как песок и ветер, раскалённая пыль и прохладный воздух.       Их любовь выше неба, жарче лавы, крепче алмаза.       Не разрушить.