Ты умрешь легендой, дорогая

- Вот и настал конец света, - говорит Финник. Он смотрит в окно со скорбью в красивых глазах. Взгляд устремлен вперед, но парень ничего не видит перед собой. - Ты не был на ужине, - говорит Китнисс, стоя я в дверном проеме. - Энни мертва, - говорит он. Дыхание прерывается, голос звучит низко и уныло, будто застревая где-то в горле. – Какого хрена я должен теперь делать? Она делает уверенный шаг вперед и кладет руку на стекло. - Отомстить за нее, - говорит Китнисс, думая о Пите, о лучиках солнца в его волосах, о его доброй улыбке. А затем об огромном пятне крови на его груди. – Это то, что мы можем и должны сделать. Отомстить. - У нас не осталось ничего, ради чего можно жить, – горько отвечает он, так же бездумно глядя вперед. Она дает ему пощечину. Звук шлепка разносится по всей комнате, и она вздрагивает. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на нее пустыми глазами, все еще оставаясь таким красивым. Красная отметина на щеке ярко выделяется на побледневшей коже, как капля краски на белом полотне. - Китнисс. Она закрывает глаза. - Они не возвращаются, Финник. Мы больше ничего не можем сделать. Это несправедливо не… Ты не можешь позволить памяти о ней просто умереть. Он осторожно, аккуратно и нерешительно касается ее губ; к тому же, его щека все еще горит от пощечины. Она не открыла глаза, даже когда начала отвечать на поцелуй. -- Гейл не может посмотреть ей в глаза. Он размазывает еду по тарелке, ведя неловкий разговор о погоде, а Китнисс ненавидит его, потому что это Гейл, который раньше был частью ее самой. - Я закончила, - сухо кидает Эвердин Хеймитчу, повернув лишь голову в сторону ментора, затем резко поднимается из-за стола и стремительно покидает столовую. Она чувствует, что ее кто-то преследует и, даже не оборачиваясь, может сказать кто. Это Гейл. - Эй, - говорит парень, уставившись в пол. – Кискис? - Все так неправильно, - шепчет она. – Так неправильно. Она думает о том, как Финник целовал ее: как его губы касались ее и только. В его движениях было столько горечи и электричества, что она, кажется, теперь знает, каковы они на вкус. Она не думает о нем, нет, а он не думает о ней. Ведь так? Хоторн кладет руку на плечо девушки. Ей вмиг становится невыносимо тяжело, будто это не рука, а тяжесть всего мира. - Я всегда буду любить тебя. - А я не знаю, как перестать это делать, - говорит она, так тихо, что он едва различает слова. – Но скажу точно: здесь нет места для любви. - Или так мало времени, - отвечает Гейл. Он поднимает взгляд и смотрит ей прямо в глаза. Эта пауза примечательна тем, что в течение нее ни один не дышит. – Никогда не придет нужное время. Она устало качает головой; Китнисс никогда не плакала, даже когда Пит… Потому что это слишком больно. Она чувствует, как начинает щипать глаза, и несколько раз быстро моргает. - Гейл, я... Парень тихо плачет; Китнисс поднимает дрожащую руку, чтобы стереть слезы с его лица. Но он перехватывает ее руку и шепчет: «Не надо». Она думает, что вся боль, которую они испытали; все страдания, которые принес им Капитолий; все смерти, которые они видели; не должны становиться причиной ее слез. Она роняет голову на плечо Гейла, и мгновенно его одежда пропитывается соленой влагой. Его руки ласково обнимают ее, и только на секунду Эвердин позволяет себе поверить в то, что вместе они сильнее. -- - Я скучаю по ней, - говорит Финник, подтянув колени к груди и снова рассматривая пейзаж за окном. Солнце клонится к горизонту, напоминающий красивое, яркое покрывало. Лицо его выглядит очень молодо, в этот неверном освещении со стороны казавшееся фиолетовым. Или даже пурпурным. - Я знаю, - девушка сидит рядом с ним, скрестив ноги. Она чувствует отсутствие Пита (и Руты, и Цинны, и своего отца) и представляет это как огромную дыру в своем сердце. И ей больно каждый день. Время почти не лечит; возможно, ей становится не так больно как раньше, но боль не исчезает навсегда, как и эта дыра в сердце. - Ты знала, что она была сумасшедшей? – размышляет он, говоря скорее сам с собой, нежели действительно с собеседницей; его взгляд бездумно устремлен вдаль, будто он что-то вспоминает. – Они забрали у нее все, и я подумал, что этого будет достаточно. Но это не так. - И никогда не было достаточно… В нас мало злости и адреналина. Ты знаешь, что случится, когда они закончатся? Силуэт его губ тверд, резок и неподвижен. - Они победят. Для нас это определенно не закончится хорошо. Сойка, - из его уст это прозвучало как проклятие. Она знала, что виной этому не ее предыдущая фраза, а то, как была произнесена эта фраза. – Ты в центре проклятой вселенной, Эвердин. Ты не можешь надеяться на хороший исход. На этот раз она закусывает нижнюю губу так сильно, что ощущает вкус железа. -- - Это смешно, - говорит она Хеймитчу. – Мы же Победители. Можно подумать, что смерть обходит нас стороной. От него сильно пахнет алкоголем, когда ментор наклоняется вперед и говорит: - Если она все-таки перестанет, мы больше не будем Победителями, и проиграем войну. - Это самый дерьмовый повод для войны, который я когда-либо слышала. Он начинает громко и хрипло смеяться так, что ей режет слух. - Ага. Но вот из-за этого я и пью. -- Она берет бутылку чего-то крепкого с собой, когда снова идет в комнату Финника, усаживается на край кровати и глядит на него. Взгляд Одэйра устремлен в окно, будто в верхушках деревьев Дистрикта-13 он сможет найти ответы на свои вопросы. - Она не выйдет из леса, - говорит Эвердин наконец. - Потрепанный и уставший, но, тем не менее, ты все еще жив. Это не годится для драмы Капитолию. - Ты уверена? – бормочет парень и хрипло смеется, кашляя. – По-моему, для всех этих гребаных капитолийских зрителей пойдет. Она отпивает из бутылки, и ее жгучее содержимое обжигает Китнисс горло. Затем она говорит. – Выпей. - Ты думаешь, я не пробовал? – спрашивает он с горечью, но все же принимает бутылку из ее рук. И когда Финник глотает, его кадык дергается, а Китнисс завороженно наблюдает за парнем. Она встает и кладет руку ему на плечо. - Мы живы, - бормочет девушка. – Мы живы. Мы должны жить, потому что нам надо хранить память о них. - Ты точно не знаешь, мертва ли она, - надрывно отвечает Финник. Она закрывает глаза, чувствуя боль и пустоту внутри. - Я никому не говорила, но… Они прислали мне исполнение приговора о ее смерти. - Твою мать… - сквозь зубы ругается Финник. – Какого черта ты никому об этом не сказала?! Как они узнали, где мы находимся? - Сам знаешь, Сноу не работает такими методами. Он хочет поиграть… Они сидят в полной тишине, а потом он впивается в ее губы так сильно, целует так жадно, что она не может дышать. Они занимаются любовью. Когда он входит, то Китнисс вскрикивает. Глядя на красные пятна на белых простынях, она задумывается о Пите, о том, как кровь смотрелась на его коже, как волосы лезли ему в глаза и мешались, как он прошептал «Я буду любить тебя всегда», а она…. Она не смогла ответить на камеру «Я тоже люблю тебя». И в этот момент, когда она не могла ничего сделать, умерла она, а не Пит. -- Гейл берет ее руку в свою. - Да ладно, - криво, невесело усмехается он. – Сегодня должен был начаться Тур Победителей. Она смеется, ощущая себя птицей, запертой в клетке. - Потому что я чертова Сойка, да? – ее волосы заплетены неаккуратно и спадают на лицо, лезут в глаза. На ее левой щеке виднеется шрам. Это все, что осталось, от Огненной Девушки, все, что есть. Но она должна стать кем-то больше. Символом Революции. Сойкой Пересмешницей. - Камеры на готовности! – кричит кто-то. Китнисс закрывает глаза и шумно выдыхает. - Это моя реплика, - говорит она, становясь спиной к другу. В ней не осталось ничего красивого, война делает ужасные вещи с молодыми людьми. От нее осталось лишь все тоже горячее сердце, сердце Сойки. Она поворачивается лицом к камере и начинает говорить: - Меня зовут Китнисс Эвердин. Кто-то из вас называет меня Сойкой, а кто-то знает меня, как Огненную Девушку. Парень, имя которого Пит Мелларк, был влюблен в меня; он был самым добрым и очаровательным человеком, которого я когда-либо знала. И за это Капитолий убил его. Капитолий никогда не перестанет отбирать у нас людей, которых мы любим: нет, не перестанет, пока мы ничего не будем делать. Дистрикты Панема, я призываю вас: поднимитесь и возьмите оружие. Это революция, и мы собираемся поставить Капитолий на колени.