Дилюк не любит свои шрамы

Дилюк не любит свои шрамы. Каждый раз, прямо как и сейчас, когда смуглые руки лезут под рубашку, он чувствует нарастающее волнение. Когда ему нечем прикрыться и спрятаться от чужих цепких глаз. Кэйа, кажется, не совсем акцентирует на этом внимание, что несказанно радует Дилюка, однако… — …что такое? — он слышит хрипловатый выдох на ухо. Его прижимают к стене и задирают подбородок, чтобы ласково поцеловать чуть ниже уголка между челюстью и ухом. Дилюк мотает головой. — Все в порядке, — спокойно отзывается он и пытается расслабиться, чтобы не выдать своё напряжение. Кэйа ласковый и внимательный любовник, иногда даже слишком. Но даже это не всегда помогает Дилюку в полной мере отпустить себя и отдаться в заботливые руки. Свет в поместье приглушен, лишь пара свечей в канделябре — наверняка оставленных чуткой Аделиндой на случай возвращения двух молодых господ, — и еле просачивающееся сквозь плотные шторы серебристое свечение луны служит их освещением. Но и этот полумрак не служит сподвижником для утешения и подавления глупых установок. Ночь, одежда, стянутая для достаточного доступа, и близость в кровати — лучшее сочетание для комфортного секса. По мнению Дилюка. Кэйа, как выяснилось, считает точно наоборот: он любит смотреть в глаза, касаться тела, сравнивать контраст загорелой кожи с молочной, смотреть, как бегут мурашки, втягивается живот и дрожат ноги от жаркого удовольствия; любит ловить момент, как заходится учащённым дыханием Дилюк, как теряет обладание над своим выражением лица, голосом, как что-то ломается в нем и как искренне подаётся ближе, просит коснуться, прижаться, дать больше. — Устал? Так напряжен, — без какого-либо подозрения выдает Кэйа, скользя ладонями под его сюртук и крепко оглаживая по спине. Дилюку хочется скинуть его руки, сказать, что да, устал, а затем пойти в комнату и просто лечь в кровать, оставив обескураженного Кэйю стоять в гостиной. Но когда сюртук аккуратно сдвигают с плеч, целуют через рубашку чуть выше ключицы и скидывают тёплую одежду вниз, Дилюк, кроме судорожного вздоха и поджатых ладоней, ничем свои беспокойные мысли не выдаёт. Кэйа любит по-другому, Дилюк пытается ему это дать, но переступать через себя оказывается не так просто. Кэйа всегда идёт на уступки, а Дилюк, словно ребёнок, проявляет эгоизм в ответ. Забирает все себе, мучается с совестью и не может поднять волнующую тему. Они не раз видели друг друга нагими, не раз открывали друг другу тела и души, и почти каждый раз Дилюк чувствовал страх, хватающий в тиски сердце ледяной ладонью. Страх, очевидно, иррациональный, потому что он даже представить не может, как огорчится Кэйа, узнай о его мыслях. Такой нежный, чуткий и трепетный, который касается каждый раз так, словно боится, что перед ним окажется мираж и Дилюк тут же растворится. Кэйа старается для них, старается для него, а Дилюк пытается стараться для него в ответ, не может допустить разочаровать его снова, но, кажется, уверенно катится в эту пучину, пока любовные руки и ласковый голос рвутся показать, что все в порядке, что он может довериться. Дилюк не слышит. — Не хочешь? — тихонько спрашивает Кэйа, когда он отмахивается от его рук, потянувшихся расстегнуть пуговицы. — Давай наверх, кто-то может выйти, — юлит Дилюк и коротко целует его в губы, прежде чем потянуть за руку. — В этом есть свой соблазн, согласись, — ухмыляется он, и Дилюк закатывает глаза, утягивая не сопротивляющегося любовника за собой. Дилюк не любит свои шрамы, но Кэйе нравится водить по ним пальцами и всячески ласкать. По крайней мере, хочется так думать, а не о том, что тот делает это, чтобы не задеть и не заставить погрязнуть в сомнениях. Дилюк погряз в них не так давно, но достаточно, чтобы теперь не суметь выбраться из этой трясины без посторонней помощи. Но стоит ли говорить о помощи, когда открыто протянутую ладонь сам не изволит принять. Чем больше Кэйа говорит и спрашивает об истории его шрамов, очевидно пытаясь заставить его принять их, тем по ощущениям больше он тонет в этом собственно воображенном болоте. Сегодня трясёт больше обычного, но стоит оказаться в темном помещении — хозяин дома не позволяет никому рыться в своих вещах после ухода, а потому свет и свечи в спальне все так же не горят, отдавая привилегию над светом мраку; половина тяжести словно учтиво снимают с плеч, и Дилюк уже сам накрывает чужие щёки ладонями, тянет в поцелуй, чувствуя, как его снова пригвождают к стене. Легче было бы уткнуться лицом в подушки, отдать на растерзание спину и попытаться абстрагироваться, сосредоточиться на касаниях и чувствах, но дражайшие руки упрямо не хотят подчиняться, не хотят отпускать чужие плечи, чтобы не дать им отстраниться и заиметь доступ к телу. — Зажги свечи, — опустив его на подушки и клюнув поцелуем в переносицу, просит Кэйа. Кровь застучала в висках. — Мне нравится так, — Дилюк приподнимается, чтобы погладить потянувшегося к тумбочке Кэйю по предплечью. — Не хочешь меня видеть? — провокационно тянет Кэйа и оборачивается, держа какую-то склянку в руках и махая ею перед лицом Дилюка, — дай хоть посмотреть что это. — Не дури, — как можно спокойнее, словно его сейчас ничего не волнует, парирует Дилюк и привстает на колени, перекидывает ногу через бёдра Кэйи под лестный, хоть и раздражающий, свист, а затем накрывает его плечи ладонями, давит, опрокидывая на спину и оказываясь сверху, умело выгибаясь, притираясь к животу и пару раз чмокая вдоль щеки, чтобы после взять склянку и приподняться. Кэйа пытается перехватить его губы, но Дилюк лишь хмыкает, усаживаясь ровно на чужой живот и щуря глаза, — подходит, — выносит он вердикт, когда вызвав маленький огонёк, проверяет содержимое бутылька, чем, к везению, оказывается обычное виноградное масло. По крайней мере, в прошлый раз все было в порядке. Холодные руки скользят вдоль бёдер, а снизу слышится неоднозначное хмыкание. Дилюк опускает взгляд и отставляет масло ненадолго в сторону, чтобы уделить внимание жаждущему. Поза сверху ещё одна, в которой чаще удаётся расслабиться, взять на себя инициативу, оставшись в одежде и зажав наглые руки, либо же склонившись и перекрыв зоркому взгляду обзор. Когда-нибудь, когда с Кэйи спадут розовые очки, он разочаруется — повторяет себе Дилюк. Ему омерзеет его тело, ласковые пальцы больше не смогут пробегаться по неровным, бугристым и безобразным шрамам, словно они их не волнуют, словно ожоги на коже не пробуждают глубоко внутри отвращение, словно от скукоженной кожи не хочется морщить нос и поскорее отвести взгляд. Дилюк знает, что никому не нравятся шрамы: Кэйе не нравятся, по крайней мере такие, какие имеет он сам. В памяти всплывает момент, когда одним утром смуглые пальцы пробежались по голой груди, очерчивали, пока лицо чужое сохраняло сосредоточенность, даже хмурость. В них не было любви, не было ласки и обожания, которые Кэйа показывает во время близости. Только мрачность, а следом пробирающий до холода жест, скользящий к обычно закрытому глазу. Дилюк нанёс увечье не только себе, он олицетворение пламени, вспыхивающее и всепожирающее каждым своим шагом, не щадящее ни себя, ни других. — Почему ты прячешься от меня? Дилюк застывает и хмурится от чужого голоса. — Не понимаю о чем ты. Утаивает. Промолчать всегда проще, чем раскрыть душу. Если Кэйа начнёт в очередной раз утешать, ему будет тошно от самого себя. Но Кэйа не мирится с его игрой в молчанку. — Тогда сними рубашку, — спокойно предлагает он. Черт из бездны. Не меньше. Если бы Кэйа без церемоний взял и бросил его на кровать, заломал руки, связал, да хоть насильно зажал — было бы намного проще. Раньше бывало. Страсть — лучший друг комплексов Дилюка. Когда все тело охватывает горячее желание и пелена возбуждения застилает глаза — думать о чём-то сложно, а оно и на руку. Дилюк смотрит через эту темноту в еле проглядывающийся глаз Кэйи благодаря легкому свету луны, просачивающемуся через зазор между неплотно задвинутыми шторами. Ловит ответный взгляд на себе и подрагивающими пальцами пытается расстегнуть пуговицы, пытается доказать или же, если быть честным, сделать вид, что преодолел эти глупые детские заморочки. Но главная проблема в том, что он не преодолел, и Кэйа это видит. — Постой, — вздохнув, он просит и приподнимается, накрывает его ладонь рукой и, мягко сжав, отодвигает. Ловит первую пуговицу пальцами, тянет верхний край ткани в сторону и вынимает пуговицу. Дилюк смотрит на его макушку, вжимает голову в плечи и нервно теребит темные волосы, надеясь, что Кэйа не заметит его неистово колотящееся сердце. — Расслабься. — Я расслаблюсь, как только мы перейдём к делу, не начинай, — огрызается почти рефлекторно. Кэйа поднимает на него насмешливый взгляд, и Дилюк полностью зарывается пальцами в его волосы, сжимает у корней и уверенно, как он считает, смотрит в ответ. — В таком случае, зажжешь свечи? Хочу смотреть на тебя. Дилюк кивает. Третья пуговица выскальзывает из петли. Фитиль свечи загорается огнём. Наверное, стоило просто отказаться и предложить лечь спать, потому как сегодня, кажется, ничего дельного действительно не выйдет. Но когда это Дилюк Рагнвиндр мог отказаться от поставленной цели или отвертеться от неё? С детства заложенный принцип кричит в нем "ни шагу назад, только вперёд", и Дилюк со содроганием сердца продолжает следовать ему и во взрослом возрасте. Рубашка чуть соскальзывает с плеч, достаточно, чтобы заиметь доступ к ним. Ни единый мускул на лице Кэйи не дёргается. Но это вечный страх Дилюка — увидеть на родном лице призрак отвращения. И его ожидания даже более ужасны, чем сам риск заметить нелюбовь в глазах со зрачками-звёздами, при всех-то стараниях Кэйи. Кэйа склоняется и аккуратно водит по веснушкам на плечах пальцами, скользит вдоль и натыкается на место стыка здоровой кожи с грубой, с тонкой полоской, открывающей крупный рубец, следующий змейкой вниз под ключицы и заканчивающийся острым хвостом. Он любовно прижимается к ней губами, а Дилюк не знает, как сказать ему о том, что акцентированием внимания на его шрамах делает только хуже, а не помогает переступить через себя. Дилюк заводит руку между их телами и прижимает боком предплечья рубашку к животу, когда легкая ткань грозит спасть с плеч. Он вдыхает воздух через нос и секунды через три выдыхает. Кэйа, видно, думает, что это результат его умелых губ. Порой он невозможно слеп, когда, казалось бы, все до смешного очевидно. Когда начинает подкрадываться чувство того, что из рук уходит вся сила, а тело становится ватным от перенапряжения, Кэйа вдруг мягко сжимает его и валит на спину, скользит щекотно от плеч вниз и сцепляет пальцы в замок, поднимая их к его голове и прижимая к кровати. — Шрамы украшают мужчин, ты не слышал? — улыбается Кэйа, и Дилюк пытается выдавить подобие улыбки из себя, когда как все внутри то ли горит, то ли мёрзнет в ожидании наконец конца. — Тогда тебе стоит поблагодарить меня? — иронично и, на удивление, довольно ровно спрашивает Дилюк. Кэйа неожиданно улыбается шире и наклоняется, опаляя губы тёплым дыханием: — Если я начну благодарить тебя за всё, одной ночи мне точно не хватит. На щеки ползёт жар, и Дилюк под смех Кэйи отворачивается, пряча лицо. По мнению Дилюка благодарить его не за что. Разве что за испорченное лицо и подорванное доверие. Хотя он бы не назвал лицо Кэйи испорченным, полоса, следующая поперёк глаза, можно сказать, даже дополняет общую картину чужого лица. Мысль эгоистичная и нечестная. Кэйа бережёт себя, на его теле не так уж и много отметин и последствий боя — не потому, что он мало подвергает себя риску и в целом мало участвует в сражениях, все предельно просто: он помнит о себе и по-напрасному не подставляется, когда как Дилюк безобразно врывается вперёд. В детстве под боком и за спиной был Кэйа, готовый помочь и прикрыть, с возрастом, оказывается, довериться и найти того, кому можно доверять не так уж и просто. Может, он расплачивается за то, что когда-то сумел поднять меч на брата? — Дилюк, — снова вытягивают его из мыслей. Дилюк встречается взглядом со звездами и бесконечным теплом. Кэйа негромко, словно держал в себе эти три слова достаточно долго, чтобы сейчас с облегчением вручить ему, шепчет: — Я люблю тебя. Он не ждёт ответного признания, просто целует крепко в переносицу, будто бы ставит оттиск печати на своём любовном документе, официально удостоверяющем чувства. Дилюк кусает щеку изнутри и после разлепляет губы, чувствуя рвущиеся на кончик языка слова, которые плавно перетекают в протяжной выдох, когда влажные уста скользят по чувствительной коже шеи. — Кэ…йа, — только выдыхает он и зарывается пальцами в темную копну волос, откидывает голову в сторону и открывает доступ к шее. Будет не совсем правдой сказать, что он намеревался ответно осчастливить признанием Кэйю, но был нагло прерван им, напротив, почти точно, тот просто помог сменить один момент другим, чтобы Дилюк напрасно не ворочался в кровати, мучаемый совестью и попытками пролепетать неловкое признание в ответ. — М? — отзывается Кэйа, ни на секунду не отвлекаясь от вылизывания чужой шеи, в точности наоборот: он раскрывает губы и томно, совсем медленно целует его, угрожая оставить яркий след на нежной коже — благо, высокие воротники рубашки скромного (как кличет его Кэйа) хозяина винокурни до туда достают. Хочется, что бы подобная дымка возбуждения могла всегда перекрывать все его волнения с самого начала, чтобы не пришлось мучиться, выслеживая что-то нетипичное, говорящее о неприязни и осознанности уродства предложенного тела, в каждом движении, взгляде, касании. С каждым разом скрывать тревогу, оказывается, становится сложнее, а не легче, как изначально задумывалось, когда Дилюк решил, что проще будет просто затолкнуть все переживания глубоко внутрь и поскорее раздеться, чтобы не было и шанса отступить. Впрочем, позже, было принято другое решение — оставаться в одежде и по возможности скрывать всевозможные участки тела, открывая доступ только к нужным. Не видеть и не иметь открытый доступ ко всему телу, Кэйе, очевидно, довольно быстро надоело, а просек он причину такого нового "пристрастия" ещё раньше. Правда разговора, содействующего комфортному времяпрепровождению и обсуждению общих проблем — все нет и нет. Есть только уверенные руки, тянущие одежду вниз, и добродушный голос бессмысленно повторяющий одни и те же слова о том, что Дилюк прекрасен и ничего его не испортит, что близость — самая лучшая возможность раскрепоститься и принять себя. Кэйа вновь раздевает его и вновь трогает шрамы. Дилюк чувствует в этих жестах жалость, и ему тошно от самого себя. Кэйа просит развернуться на живот, и Дилюк смиренно подставляет спину, открывая вид на крупные и бугристые рубцы. Дилюк не может оправдать его старания, рассказать о том, что методы Кэйи не помогают. По крайне мере, не сейчас, когда к нему прикасаются с такой надеждой и трепетом, когда любовно шепчут, что он самый лучший. Терпеть — напоминает он себе. Терпеть, отвлечься от мыслей и попытаться выловить моменты для удовольствия.