Восточная сволочь

Сигма выглядит так великолепно, что на него больно смотреть: свободно распущенные волосы, любимые золотые серёжки, глаза, подведённые чёрным карандашом и будто ставшие ещё ярче. В них – какое-то воодушевление. Сейчас, думает Гоголь, откуда-нибудь из преисподней должен волшебно материализоваться Осаму. Ах да, вот он, восточная сволочь, в идеально отглаженном костюме, как на свадьбу, хотя это всего лишь импровизированный вечер в честь конца семестра. В мягкой полутьме, прикрывающей облезшую краску на стенах, Дазай приближается летящей походкой к Сигме, приобнимая развязно, сверкает несколько подлой парадной ухмылкой и уводит его в вальсе. Неловкий смех переходит в несколько неразличимых тихих фраз, а потом мелодичный голос растворяется во всеобщей болтовне, а вот две изящно кружащиеся фигуры легко поймать взглядом, и Коля неотрывно за ними следит. Даже почти без света ему прекрасно видно, как блестят глаза Осаму и как он по-свойски держит немного смущённого Сигму. Вид помолвленной пары аристократов на балу вызывает у Гоголя острое желание повесить Дазая на его же бинтах и убивает весь юмористический настрой. Он, еле передвигая ноги, направляется к столу, берёт пластиковый стаканчик и обжигает руку пуншем сомнительного цвета, вкуса и качества. Алкогольным, кажется, и это как нельзя кстати, хоть напиваться он не собирается. После трёх больших глотков становится теплее, но не радостнее. Стоит обернуться - Сигма, по-особенному сегодня прекрасный, танцует с довольным Осаму. Коля легко мог бы пофлиртовать с первокурсницами, засыпать анекдотами крошечную кучку преподавателей в дальнем углу, достать свои старые карты для собственного развлечения или навязаться кому угодно в этой толпе. Он выбирает окончательно похоронить себя, глядя на перевязанную руку на талии Сигмы. Этот вечер завершает самое катастрофическое полугодие в жизни Гоголя, но проблемы его как-то не желают убираться. На следующий же день после неудавшейся сессии он приглашает Сигму в KFC, где тот, несмотря на холодную слякоть снаружи, берёт ванильный коктейль с мороженым и утыкается в свою несчастную переписку с Дазаем. Пару раз мельком туда заглянув, Коля смутно припоминает лекции по литературе. Он никогда в жизни ни книгами, ни их авторами не интересовался, годами откровенно засыпая на занятиях и зевая тучу раз за минуту. Догадайся Гоголь, что его мечту можно очаровать интеллектуальными разговорами о мёртвых писателях, скупил бы все их биографии после первой встречи и, может, даже был бы сейчас не другом. Пока же ему остаётся наблюдать, как Сигма клацает сиреневыми ногтями по экрану телефона, прямо перед его носом отдавая предпочтение Осаму. - А твой заграничный соблазнитель хорошо целуется? – в противоположность самому себе интеллигентно, нейтральным тоном осведомляется Коля, открывая сырный соус. Сигма только чуть розовеет и хмурится, но ответом его пока не удостаивает. – Понятно, вы уже подальше зайти успели. - Коль, помолчи, - взгляд у него снисходительный и немного усталый. – В конце концов, тебе-то что? Гоголь закусывает губу и покорно перестаёт говорить. Ему-то что до тонкой улыбки и заинтересованного блеска в серых глазах, за какие-то неведомые заслуги доставшимся завёрнутому в бинты и претенциозные факты Дазаю. Пересоленная картошка фри щиплет язык и отравляет жизнь едва ли не окончательно, за окном начинают падать противные мокрые хлопья снега каких-то монструозных форм и размеров, липкие сумерки медленно опускаются на город. Как же паршиво – даже лёгкий характер его не спасает. Он видит их день за днём, каждый раз, когда выходит на улицу, по чистой издевательской случайности. Сигма словно чуть напряжён, Осаму всегда сияет и беспрерывно говорит, незаметно то поправляя его волосы, то смахивая что-то с чужого плеча, допущенный в личное пространство спустя всего три месяца после знакомства. Коля отлично помнит появление Дазая: приехал и сразу же начал тянуть свои костлявые бинтованные руки куда не просили. До взявшейся из ниоткуда программы обмена студентами Сигма выглядел апатичным и каким-то мятущимся, словно что-то пытался в себе понять и распутать, и даже начал избегать Гоголя, отговариваясь всякой ерундой от встреч. Осаму, понимающе покачав головой и обменявшись с ним парой слов, вдруг чем-то обратил на себя внимание. Сигма рядом с ним всегда чуть скованный, но гораздо более живой, чем со своим давним другом Колей. Дазай голубее моря и неба, а ещё умён, обходителен, довольно симпатичен. Понятно, что он хочет взять себе лучшее. Сигму, который, разумеется, принадлежит себе и только себе, - разве это не Гоголь месяц измывался над собственником со своего потока? Сигму, который уже в известной степени Колина жизнь, - не достанется же он Осаму? Новое полугодие, судя по ощущениям, наступает не только во времени, но и прямо на Гоголя. Он не знает, куда девается его вечная решительность и самоуверенность, но мысль о том, чтобы прикоснуться теперь к Сигме, вызывает лёгкую дрожь. Зато Дазай его едва не лапает, параллельно рассуждая о постмодернизме и о том, что хотел бы повторить тот их танец. Коля смотрит на Осаму нехорошо: насмешливо, с долей подозрения и брезгливости. Снег куда-то пропадает, наконец начинает идти холодный дождь. В один из таких дней Сигма, ставший в последнее время по-особенному настороженным, перехватывает его взгляд, сводит брови непонимающе и словно виновато. Губы чуть приоткрываются, но Гоголю он так ничего и не говорит, опускает голову в конспекты. Волосы цветными прядями спадают на его лицо, довольно надёжно скрывая его выражение, каким бы оно ни было. Уже весна, и он плетёт небрежную косу, зажав резинку между зубов и пытаясь рассмотреть своё отражение в стеклянных дверях. Коля из последних сил старается не проявлять агрессии и издевательств в сторону Дазая, который всё никак не замолчит и не оставит Сигму в покое. На этот раз он извлекает из себя целый поток запутанных аллюзий на классику, и Гоголь, подумав над понятными ему тремя с половиной фразами, таки кидает гневный взгляд, радуется, что Сигма не очень хорош в пошлых намёках. Обычные для него, наверное, тоже загадка, потому что любые практически очевидные Колины слова он всегда сводил к неудавшейся шутке. Впрочем, сейчас они собираются погулять без всяких Осаму, мрачных интерпретаций любого произведения и подробных описаний его собственных попыток написать что-то такое же возвышенное и тоскливое: немного суицидальных настроений, немного драмы, немного готики в смеси с романтизмом. - Вдохновляешь меня ты, кстати, - и сверкающий взгляд. Сигма пожимает плечами и слегка смущённо улыбается, пока Гоголь начинает отчасти понимать сидящих за убийство. – Что ж, до завтра. - До завтра, - кивает, перекладывая косу так, чтобы лежала на плече и спускалась вперёд. Идут они в полной тишине, но так по привычке близко, что их кисти иногда соприкасаются. Сигма, судя по чуть нахмуренным бровям, о чём-то очень тщательно раздумывает. Наверное, о том, дать ли Дазаю завтра или послезавтра, морщится Гоголь. Конечно, всё так и обернётся: они будут встречаться со всеми вытекающими вроде пропущенных с утра пар, переглядываний в аудиториях и вечной замкнутости друг на друге, а Коля патетично сгниёт в паре метров от них, смотря на счастливого с кем-то другим Сигму. Нет, он не собирается превращать своего друга в деву за семью замками. В каком-то совсем заброшенном углу парка, у пересохшего грязного пруда, его плеча очень аккуратно касаются самыми кончиками пальцев. Серые глаза то ли смеются непонятно над чем, то ли сочувствуют, нижнюю губу Сигма чуть прикусывает, как всегда, когда хочет сказать что-нибудь неожиданное и интересное. Он такой красивый и нежный, проносится в голове Гоголя. Особенно сейчас: искрящийся, почему-то весёлый. Спрашивает: - Осаму украл твою прекрасную карточную колоду? – ему смешно. - Осаму украл моего прекрасного Сигму, - Коле не очень. Он медленно выдыхает, пытаясь вспомнить, какими цифрами считают до десяти и как лучше всего исчезнуть без следа. - Твоего? - между попыткой ответить и моментом, когда Гоголя целуют, умещается неправдоподобно крошечный отрезок времени. Сигма обнимает его за шею, пытается прижаться поближе, словно хочет уже никогда не отпустить. Он приоткрывает губы, приглашая взять ведущую роль на себя. Чувство времени и пространства у Коли становится очень странным, тягучим и не слишком реальным, в отличие от того, что между ними происходит. - А что с Дазаем? – отстранившись, Гоголь находит в себе почти исчезнувшие силы съязвить. Сигма смотрит ошеломлённо, моментально заливается краской, но не отпускает. - Друзья, конечно. Я ему это сказал. Всегда же были только… - Такие друзья, как мы сейчас? Он практически мечтает с тобой переспать, мне со стороны виднее. Не заметил? Они садятся на нелепый обломок скамейки и вроде как говорят. Говорит Коля, дорвавшись наконец до возможности признаться, Сигма берёт его за руку и закрывает глаза, слушает. На завтрашние лекции они приходят откровенно вместе: Гоголь приобнимает Сигму за талию и старается сохранять нейтральное выражение лица без всякого злорадства, глядя на Осаму, который уходит с третьей пары, упорно рассматривая потолок. После пятой пары их группу задерживают. Дазай, не пробыв в стране и года, попал в больницу с попыткой – на этом моменте куратор деликатно кашляет. Серые глаза становятся совсем светлыми и пустыми. В коридоре Коля ведёт Сигму подальше ото всех. - Я ведь не хотел… так, - шепчет тот, сжимает чужое запястье. Даже это выдавить едва получается, и последнее слово он сглатывает. – Он сболтнул что-то об этом. Ему же просто повод был нужен? - М-да, выпилился герой-любовник, - и Гоголь добавляет ещё сверху непечатным. – Повод, конечно. Слезы перекрываются хриплым смехом, и Сигма уже почти задыхается. В горле стоит ком, но на губах проскальзывает улыбка, лёгкая, слабая. Пальцы на запястье наконец разжимаются, открывая, видимо, будущие синяки. - В больницу я не пойду. - Никто и не заставлял. Не пустят, скорее всего. А пить чай ко мне домой? - Пить чай - пойду. Травяной? - Травяной.