Нефритовая бабочка

      Прошло много сотен лет с тех пор, как Хэ Сюань возродился демоном. Уже долгие годы предлогом его существования была жажда мести, ради которой он безоговорочно следовал установленному когда-то в крошащемся от старости прошлом плану. Он убил бога, обернулся непревзойдённым, втёрся в доверие в небесном царстве и даже попал в десятку лучших на Фестивале середины Осени. Всю свою долгую жизнь после смерти он преследовал цель, однако так и не заметил, когда сама идея отмщения стала далека от его истинных желаний. Не уследил, как окунулся в этот мир, как перестал дни и ночи проводить в думах и грёзах о сладостном миге расплаты. Сейчас его повседневность состояла из обязанностей божества. У него были последователи, были задачи, у него было то, что можно назвать жизнью, пускай и самые её крохи уже давно покинули его тело.       (Время от времени Хэ Сюань даже допускал мысль о том, что добился чего-то большего, чем просто статус, но тут же отметал ее на задворки сознания.)       Раньше он существовал, чтоб вершить отмщение, это держало его душу на земле, давало разум и возможность даже просто существовать, но сейчас ли? Теперь он не видел жизни после выполнения заветной цели. Вот, он убьёт своего врага, заставит страдать, но что потом? Будто какая-то недосказанность оседала в груди примысли об этом. Будто что-то безвозвратно не так. Наверное, это как раз то, о чём говорят небожители. Когда заходила речь о мести, Черновод, краем уха следящий за разговором, вечно слышал, как кто-то отпускал высокопарную фразу о её бессмысленности, тогда Хэ Сюань не понимал их. Но сейчас, когда в его голове прокрутились уже тысячи, сотни тысяч сценариев свершения расправы, он не чувствовал облегчения. Казалось бы, уже можно воплотить свои мечты в реальность, но делать этого отчего-то не хотелось. Хотелось подольше остаться на небесах, наслаждаясь жизнью. Нет, он не мог уверенно сказать, что существование доставляет ему удовольствие, однако это не значило, что ему оно не нравится. Когда он ещё был человеком, то плыл в бесконечном аду, не имея ни шанса выбраться и ухватиться за истинную судьбу. Он не сдавался и держался до последнего, однако не имел постоянного смысла, как такового. Да, в его голове была идея, которой он следовал, но пришлось бы неизбежно что-то искать после её свершения. А сейчас его жизнь обрела что-то подобное смыслу. Если можно было смыслом назвать желание существовать. Он скорее жил, чтобы жить, к тому же не видел в этом ничего плохого. Наверное, так и делают обычные люди, не знающие, ради чего быть? Просто позволяют мотать себя из стороны в сторону, ни к чему особо не стремясь.       Если быть честными, то Хэ Сюань не позволял. Умел, конечно же, настоять на своём, однако перестал делать что-то, чтобы достичь той цели, которую ставил себе изначально и ради которой оказался на небесах. Как было упомянуто раньше — больше не видел в этом наслаждения. Сейчас его почти ничто не тревожило, да и в целом положение дел устраивало, но…       Существовало одно неприятное «но», явившееся в облики его бывшей жертвы — Ши Цинсюаня (и кто теперь жертва, скажите на милость?). Он был надоедлив. Крайне надоедлив и приставуч, ни в какую не хотел отцепиться от Хэ Сюаня. Честно сказать, всё, что он делал, должно было вызывать нетерпимое раздражение. Однако только должно, на деле же ничего подобного. Не получалось отказать ему. Возможно уже в привычку вошло молчаливое следование за этим юношей. Но дела это не меняло, Хэ Сюань не мог ничего с собой поделать, в очередной раз соглашаясь на какую-то глупую идею. Нет, неверно будет сказать «соглашаясь». Он, конечно, упирался до последнего, но в итоге сдавался под натиском. И ладно бы это было что-то хоть относительно разумное, но далеко не всегда.       К примеру сегодня. Сегодня Ши Цинсюань чуть ли не слезно умолял его прогуляться по земному миру (наверное, всё же нельзя потребить "слезно умолял". Не слушая возражений запудрил мозги своей болтовней, так, что Хэ Сюань вовсе не заметил, куда они шли). Данное действо было ничем не обоснованно, помимо, разумеется, его обыкновенного "так надо" или "мне хочется". Но сопротивлениям уже не было места, посему можно было дать волю нахалу — хуже уже не будет.       Едва вытоптанная тропинка совсем обрывается, утыкаясь в белёсые цветочные заросли. Однако закатное солнце делает их совсем другого, загадочного ярко-красного цвета. В воздухе витает умиротворяющая атмосфера, и разрезая тишину (но оттого не делая ее менее приятной, идеально вписываясь в пейзаж) шелестом одеяний, два силуэта проскальзывают в поле, полное алеющего ликориса*. Изящность и хрупкость цветов восхищает. Приходится ступать как можно осторожнее, стараясь не задеть будто хрусталь хлипкий ковёр. Вокруг ничего нет. Где-то небольшие зелёные холмы, погружающиеся в наступающую тьму ночи, где-то невысокие деревья или кусты, но ни души больше.       Фигуры пробираются в центр, самую гущу цветений, где внезапно обнаруживается вытоптанная поляна. Совсем небольшая, её хватает ровно настолько, чтоб два человека могли умоститься на зелёной траве, сохраняя почтительное расстояние. Цинсюань что-то восторженно восклицает, рассказывая о красотах местных широт. О том, как прекрасно здесь звездное небо и о том, как красиво его застилают днём пушистые облака. И о том, как он любил посещать его раньше, о том, как впервые не смог сдвинуться с места, когда странствуя наткнулся на этот уединенный уголок. Когда он оборачивается назад, воодушевленно оглядываясь по сторонам, будто впервые тут оказался, в его трепещущих на ветру волосах робко переливается в лучах закатного солнца сапфировая заколка*. Не страшась запачкать одежды, Цинсюань опускается в траву, притягивая туда же человека рядом. Хэ Сюань искренне не понимает смысла этого действа, но пытается пережить это скорее, или даже что-то извлечь из этого вечера. (В конце концов, он уверен, что потом захочет забыть его как страшный сон. Не знает, почему, но так точно будет.) Он одёргивает руку, поправляя рукав, но его собеседник не поощряет это действие ответом, всё также что-то треща.       — Будь тише, — Хэ Сюаню это не нравится. Его раздражает бесконечная болтовня спутника, раздражает его излишняя активность, непомерно раздражает. Иногда хочется больше никогда не видеть его лица, и Черновод старается придерживаться этой мысли, даже если всем своим нутром ощущает ее неправильность. К тому же невозможность. Разве возможно избавиться от кого-то столь назойливого, сколь назойлив Ши Цинсюань? Уж точно нет.       ...Да, но Хэ Сюаню вовсе не доставляет удовольствия думать, на какие проступки ради этого придётся пойти.       — Будь благосклоннее, — парирует собеседник (лектор), но замолкает. Неожиданно, кажется, для обоих.       И тут же Черновод замечает — у Цинсюаня взгляд где-то совсем далеко, и крайне непривычно видеть его таким. Пускай на устах еще лежит тень улыбки, она отчего-то кажется другой. Будто не той, которую он натягивает обыкновенно при друзьях и знакомых, а куда более глубокой. На миг даже кажется, не лишенной толики нежности, но при том и... терзания? Хэ Сюань застает себя на том, что бессовестно рассматривает губы сидящего рядом юноши, и тут же одергивает себя. Даже если делал это без задней мысли, позволять себе такое нельзя. Ведомый душевными терзаниями, он раздосадовано сжимает руки на собственных коленях. Эти мысли его раздражают, но чем больше он об этом думает, тем навязчивее они становятся. Подобно тому, вокруг кого крутится вся эта суматоха в его голове.       А Ши Цинсюань преспокойно откидывается на шелестящую траву, позволяя одеяниям окутать всё вокруг, будто защищая его от всего мира. И Хэ Сюань уже никак не контролирует собственные думы, потому что эта картина слишком завораживает. Солнце уже опустилось за линию горизонта, и теперь ликорис такой же кристально белый, как и всегда*. Цинсюань слишком вписывается в гармонию этого места. Даже с его болтливостью и назойливостью, атмосфера всё также чарующа, кажется, будто стоит пошевелиться и чудесный мираж рассыплется на тысячу осколков. Затаив отчего-то дыхание, Хэ Сюань поднимает голову и встречается взглядами с этим невозможно красивым назойливым чудом. Все это время смотрел на него? От этой мысли безразличное лицо дает трещину, через которую сочится капля удивления. Разве он не любовался ночным небом?       Однако как ему могло быть известно, что Ши Цинсюань находил его куда интереснее и красивее этого самого неба? Поймав чужой взор, он лишь улыбнулся ярче, не смея отвести глаз. Время кажется покрылось слоем льда, едва заметным — двинешься и рухнет. Рассматривать изящные черты Хэ Сюаня — особое удовольствие, доступное не каждому. Его темные одеяния на контрасте белой будто снег (или же окружающие их ликорисы) кожи создавали донельзя изысканный вид. Даже будучи сделанными из жесткого, грубого материала, а также максимально простыми. Вглядываясь в эти непреклонные очи, можно было невзначай засмотреться. Они прожигали насквозь каждого, кто осмеливался в них окунуться, и Цинсюань сперва робел, не решаясь поднять головы в его присутствии. Однако теперь без зазрения совести любовался, едва ли обращая внимание на сгущающуюся вокруг тишину. Потому что она была такой... комфортной? уютной? Невольно, поддавшись порыву, юноша протянул руку, чтоб коснуться такого недосягаемого, но неизменно манящего лица, как в тот же миг мираж рухнул.       Поднятая ладонь зависла в воздухе, а Цинсюань в панике сделал первое, что пришло в голову. Ухватил Хэ Сюаня за плечо и повалил рядом. Глупо. Оба единогласно замерли, одинаково удивленные произошедшим. Но Ши Цинсюань заливисто рассмеялся, отведя взгляд в ночное небо, пестреющее тысячами звезд.       "Все же показалось", — пронеслось в голове Хэ Сюаня. Однако теперь обоих волновало повисшее неловкое молчание. Справедливая досада ("Почему я вообще терплю это?") и небеспричинная настороженность ("Я же не сильно все испортил, да?") смешались в воздухе, окутывая лежащих посреди поля.       — Нравится тут? — нарушил тишину Цинсюань, вновь переводя взгляд на темную фигуру рядом.       Хэ Сюань хотел было возразить, что ни капли, и зачем его вообще сюда притащили, но не смог. В прекрасных глазах спутника отражалась столь невинная, трепетная надежда, что какие либо речи просто не шли на ум. Источаемое им очарование не давало вымолвить и слова, почему Хэ Сюань просто кивнул.       Этого было достаточно, чтобы заставить Повелителя Ветра сиять. Он сложил руки под головой, принявшись прямо рассматривать молчаливого собеседника. И от его бдительных очей не ускользнуло смягчившееся выражение его лица, полуприкрытые глаза и приподнятый уголок губ. Цинсюань был готов вознестись во второй раз от счастья. Хэ Сюань улыбался. Может и не осознавал этого, но улыбался. И его улыбка была такой светлой и нежной, что юноша забывал дышать. Сердце забилось в бешенном ритме, пока он старался не задохнуться прямо тут, расплавившись в лучах этого мягкого взгляда. Хэ Сюань впервые смотрел на него так. И не ясно, виной тому его смирение или царившая атмосфера, но он выглядел невозможно искренне. Особенно, когда протянул руку и коснулся холодными пальцами его щеки. Почти неощутимо, но это породило целый ураган эмоций внутри Цинсюаня.       А Хэ Сюань и не знал, что им двигало. Будто его тело жило своей жизнью, подвластное лишь эмоциям, но не разуму обладателя. Просто видя его счастливым хочется непременно быть рядом. Даже просто быть рядом. Хочется касаться его теплого, немного розовеющего личика, не в зависимости от обстоятельств. Хочется смотреть вечно в его восхитительные глаза и, что уж греха таить, безумно хочется целовать его мягкие губы. Даже не имея потребности в воздухе, он прерывисто выдохнул, убирая ладонь. За ней тотчас неосознанно потянулась рука Цинсюаня, но тут же замерла.       Улыбка спала с лица Хэ Сюаня, однако он не спешил отодвинуться. Опустил руку в один из многочисленных карманов своего одеяния и, почему-то шепотом, скомандовал:       — Повернись спиной.       Непонимающий взгляд Повелителя Ветра был проигнорирован, так что только и оставалось, что подчиниться. Он поднялся на локтях и неуверенно перевернулся на другой бок, пиля взглядом белые цветы перед собой. Стоило ли упоминать, что многострадальному рукаву его одежд тут же досталось от теребящего его владельца?       Сзади послышался шорох, по коже Цинсюаня поползли мурашки, когда его волосы были заботливо убраны в сторону, а шеи коснулось что-то холодное. Чувствует, как сзади тонкие пальцы осторожно что-то перебирают, после чего пропадают.       — Теперь обратно, — все также тихо шепчет Хэ Сюань, и его слушаются.       Ловя на себе задумчивый, все такой же безэмоциональный взгляд, как и раньше, Цинсюань печально опускает голову, на что слышит тихий, еле заметный звон. Удивленно моргая, Цинсюань тянется к цепочке на своей груди, робко приподнимая ту пальцами. Нащупав на ней подвеску, он переводит на неё заинтересованный взгляд, натыкаясь на маленькую нефритовую бабочку. Её крылья опоясывает серебряный обруч, создавая чарующие узоры и мягко сверкая в свете луны. Он вглядывается в нее, будто пред ним собственнолично предстало восьмое чудо света, но в следующий миг заботливо проводит по ней кончиками пальцев. Юноша продолжает сжимать в ладони украшение, стараясь прикрыть ладонью смущенную улыбку, а глаза его благодарно сияют в направлении всё такого же безразличного Хэ Сюаня. Или уже не такого?       Он выжидающе смотрит в упор, не отводя взгляда, отчего Цинсюань пуще прежнего робеет, невольно прижимая руку к груди.       — Я... Спасибо, — выдыхает он, не в силах скрыть накатившие эмоции.       Если бы это был кто-то другой, он бы просто дежурно улыбнулся, кивнув в знак благодарности, а также благополучно решив, что о значении подарка отправитель не в курсе. Но это был Хэ Сюань. Хэ Сюань, который точно узнал бы о значении подарка, перед тем, как его преподнести. Такой неприступный, гордый, иногда грубый и жестокий, но сейчас... сейчас абсолютно другой. Такой незащищенный, уязвимый, что стоит сказать что-то не то — мигом возвратится к своему привычному угрюмому выражению лица. И именно поэтому Цинсюань не стал ничего говорить. Робко протянул руку, коснувшись ею чужой и переплетя их пальцы. Прижал к своей щеке, мило улыбаясь и блаженно прикрыв глаза. Хэ Сюань замер, не в силах совладать с собой. Одолевавшая его буря эмоций грозилась поглотить целиком, если все это продолжится в том же духе, поэтому понадобилось немного помедлить, прежде чем он снова смог двигаться. Осторожно прочертил линию до уха, убрав выбившуюся из-за легкого ветерка прядь (если быть честным, он хотел сделать это еще до того, как они пришли сюда. Неаккуратная прическа его раздражала тогда, даже если сейчас он счел это милым). Большим пальцем огладил теплую щеку, любуясь розовеющим личиком, страдая от невозможности придвинуться, чтобы покрыть его поцелуями.       Цинсюань, кажется, был близок к тому, чтобы просто расплакаться от счастья, даже глаза начали слезиться, а с губ слетел судорожный вздох, когда он крепче прижался к леденящей кожу руке. И не смотря на весь этот холод, было невозможно тепло. Тепло где-то в груди, где-то в животе, где во всю плясали те самые "бабочки", кажется норовя разорвать его на куски. Не сдержавшись, Цинсюань придвинулся ближе, утыкаясь головой в чужое надежное плечо. Его грудь судорожно вздымалась, пока он старался совладать с накатывающими эмоциями. Хэ Сюань никогда не был таким. Ни разу не был столь откровенен, ни разу не дарил ничего. И все это вообще было слишком резко. Слишком неожиданно. Но при этом слишком приятно, настолько, что хотелось прямо тут потерять голову и больше никогда не покидать этот момент.       И все, что он контролировал, все те эмоции, что все это время старался скрывать, все вырывается наружу, стоит Хэ Сюаню успокаивающе провести ладонью по его спине. Маленькие кристалики слез катятся и катятся по щекам, растворяясь в черных одеяниях, и он даже не знает почему. Почему же так тепло, что даже больно от этого всепоглощающего чувства в груди? Почему все вдруг вырвалось наружу, если ничего плохого и не произошло? Рука на его спине замирает, и он закрывает себе ладонью рот, чтоб сдержаться от тихого всхлипа. В ответ на "Что с тобой?" произнесенное дрогнувшим голосом, лишь мотает головой и прерывисто выдыхает, стараясь совладать с собой. И уж думает было отстраниться и отвернуться, но оказывается лишь прижат ближе. Хэ Сюань не дает ему и шанса выбраться, сжимая в таких крепких, но все еще осторожных, неуверенных объятиях.       Он поднимает его голову, и ладонью, все еще лежащей на мокрой щеке, вытирает слезы. Однако до второй не дотягивается, поэтому наклоняется, просто целуя уголок глаза, вновь улыбаясь. И сердце Цинсюаня на миг останавливается, призрачное касание губ тут же отдается теплом в месте, которое только что опаляло теплое дыхание. Он поднимает глаза и собственноручно вытирает слезы рукавами, радостно улыбаясь. И вправду, чего он тут развел? Но теперь кое-кто не отделается от обуреваемого чувствами Повелителя Ветра, крепко сжимающего его в объятиях.       Хэ Сюань молчит, все также молчит, но Цинсюань точно может сказать, что на его устах сейчас улыбка. Та самая легкая, едва заметная, но теперь уже не такая неуверенная. Он гладит его по все таким же встрепанным волосам, не сопротивляясь настойчивости, что тоже крайне необычно. В принципе этот вечер никак нельзя назвать обычным. И оба не хотят задумываться о том, что будет позже, просто отдаваясь на поводу собственным эмоциям, замечая друг в друге нечто большее, чем обычно.       — И все же, зачем ты меня сюда привел? — тихо вопрошает Хэ Сюань, поднимая голову, дабы воззриться на взъерошенную макушку.       — А что, я не могу привести того, кого люблю, в свое любимое место? — не подумав ляпнул Цинсюань первое, что пришло в голову.       И, о боже, лучше бы он не поднимал до этого взгляд. Румянец и смущение не заставили себя ждать, расползаясь по его лицу. Он хотел было опустить голову, укрыться от всепоглощающего взгляда янтарных глаз, но его аккуратно придержали за подбородок, не давая спрятаться.       Цинсюань уж было думал, что сейчас его ждет самая мучительная из возможных кончин, но голос, раздавшийся в следующую секунду, отнюдь не был угрожающим или злым:       — Это правда? — ничего не выражающее лицо уже сводило его с ума, и даже попытавшись соврать сейчас, он будет выглядеть нелепо.       Он коротко кивнул, попытавшись вырваться из рук, что теперь были холодны отнюдь не приятно, но его вновь удержали.       — Куда же ты спешишь? — с толикой досады пробормотал Хэ Сюань, с непонятно откуда взявшейся тревогой вглядываясь в его лицо.       Но Цинсюань на это внимания не обратил, зажмурившись в ожидании худшего. Но ничего не произошло. Он неуверенно приоткрыл один глаз, однако тут же его застали врасплох теплые губы. На его губах. Это было просто касание, легкое, будто майский ветерок, но в груди у него все в тысячный раз за вечер перевернулось, явно не собираясь возвращаться на свои места. Сердце бешено забилось, а кончики пальцев онемели, будто он сейчас упадет в обморок. Ощущение продлилось около трех секунд, лишь после чего он заметил едва уловимый румянец на чужих щеках. Подумать только. Хэ Сюань смущался. Смущался. Он. Цинсюань тут же раскрыл рот в изумлении. Потом закрыл. Наблюдая за его немыми мучениями, лежащий рядом убрал было от него руки, но тут же услышал возмущенное мычание пришедшего в себя Повелителя Ветра, непонимающе моргая. При этом сердце в его груди замерло, чуть было не разлетевшись на тысячи осколков, да так, что потом не соберешь. Возможно ли, что он неправильно понял? Но стоило этой мысли укорениться в его сознании, как его тут же схватили за щеки уверенные руки, притягивая к себе. Поцелуй был неуклюжим и неловким. Цинсюань еще толком не осознал произошедшего, так что был ведом эмоциями. Спутник же не торопился напирать. До того момента, как в него не вперился выжидающий взгляд, а пальцы не сжали нетерпеливо его щеку. Тогда Хэ Сюань осторожно толкнул спутника так, чтобы уместиться над его лицом и вплел пальцы в волосы, притянув ближе.       Надо признать, целовался он восхитительно. До темных пятен перед глазами и бабочек в животе у робеющего с каждой секундой Цинсюаня. До дрожащих рук и трепещущих в неверии ресниц, когда прекрасные глаза закроются, доверившись в чужие руки. Уже задыхаясь, он наконец получает передышку, когда Хэ Сюань отдаляется, чтобы полюбоваться его лицом. Смущенный взгляд движется в сторону, а его обладатель делает вид, что всецело поглощен разглядыванием цветов, обступивших их со всех сторон. Тогда сверху слышится тихий смешок, и его губы накрывают еще одним поцелуем. Куда более робким, чем все предыдущие. Куда более нежным, и Цинсюань просто тает в этих касаниях, до невозможности теплых, таких что остатки воздуха отказываются покидать легкие, дыхание просто замирает, пока он переводит глаза на нависшего над ним Хэ Сюаня, притягивая его ближе. Хотя куда еще.       И никто не знает, сколько времени они проводят вот так улыбаясь и попеременно опрокидывая друг друга с новыми дозами поцелуев, но в какой-то момент Цинсюань просто засыпает в теплых объятиях. И не боится уснуть. Даже если проснется один, нефритовая бабочка на шее будет напоминать, что все это было не чудным видением.       А Хэ Сюань думает, что ошибся. Этот вечер он захочет сохранить в памяти на всю жизнь, как прекрасный сон.