А что насчёт моих объятий?

Подстанция скорой помощи номер тридцать один, днём живущая бурной шумной жизнью, ночью стала поспокойнее. Сейчас уже два часа ночи, и почти все врачи и фельдшеры, попрощавшись с работой, ушли домой. На страже остались лишь несколько ночных бригад. Заведующая отделением уже собирается домой в своём кабинете, споласкивая кружку из-под кофе питьевой водой и собирая сумку. Когда она уходит, диспетчер Оксана лишь провожает ее грустным взглядом. Несколько бригад на вызовах, ни одной нет на подстанции, заведующая ушла, а охранник спит себе в своей будке. Диспетчер уже потихоньку начала проваливаться в некрепкую дрему, но тут же из забытья ее вывел звуковой сигнал о вызове. До этого крутящая шариковую ручку, Оксана резко среагировала и приняла вызов. — Тридцать первая подстанция скорой помощи города Санкт-Петербург, говорите, я слушаю Вас.

***

— Ничего страшного, я думаю, только из-за ангины температура подскочила. — молодой врач в синей спец. форме встал с дивана и подошёл поближе к пожилой женщине. — Температуру сбили, больше ничем не поможем. Женщина на это лишь кивнула головой, сочувственно смотря на свою внучку, что сейчас уже постепенно проваливалась в сон. — А больше ничего и не надо, — продолжил мужчина. — Температурка не должна подняться за эту ночь ещё раз. Покажите девочку врачу в поликлинике ещё раз, он скажет, как и чем лечить, если то все не помогает. Молодой фельдшер за спиной врача неловко переминался с ноги на ногу. — Спасибо Вам большое, доктор. — женщина сложила ладони на груди и от души поблагодарила врача. — Я прям не знаю, что за напасть. Ну вот нормально все было, верите? — врач, улыбаясь, кивнул, проходя в прихожую и снимая перчатки с рук. — Это вот на ночь глядя у нас. Женщина хотела сказать что-то ещё, но доктор прервал ее. — Все будет хорошо, я Вам обещаю. Правда, ничего серьезного. Сходите к доктору, и он вылечит Вашу внучку. Не переживайте. Попрощавшись, медики вышли за дверь и принялись стягивать с ног бахилы, надоевшие своим шуршанием. — Черт, — выругался доктор, когда чуть не упал из-за потери равновесия. — Я ребёнку приехал помогать, а эта тетка бахилы тычет. Ненавижу вот это все. А если ребёнок, простите, при смерти будет лежать и непонятно, что с ним будет, тоже бахилы надевать заставит? — недовольно бурчит мужчина, не боясь быть услышанным в обычном подъезде, где любой звук легко отражается. Фельдшер до поры до времени стоял молча, боясь сказать и слова против главного по смене. — Арсений Сергеич, — все-таки подал голос парень. — Мы в машину сейчас? — уточняет Матвиенко, продолжая стоять. — В машину, Сережка, в машину. — кивает Арсений, не поворачиваясь на собеседника. Он уже снял бахилы и держал их в руке, чтобы при выходе кинуть в мусорную урну. — Айда, Димон ждёт поди. Выйдя из подъезда, медики сразу побежали к машине скорой, где их уже ждал водитель. — Димозавр! — Арсений сел за переднее пассажирское сидение, а Сережка назад, рядом с кушеткой, громко захлопнув дверь. — Пошёл ты, — Дима выкинул в окно салфетку, на которой ел свой беляш, пока ждал. — На подстанцию? — уточняет невысокий мужчина в очках, до этого полулежащий за рулём. Позов привстает, садясь нормально, и заводит машину, пристёгиваясь ремнём безопасности. — На подстанцию. — согласился Арсений. — Ты бы не баловался таким, — намекая на съеденный беляш, сказал врач. — Желудок болеть будет. — Да у меня че только не болит, желудок — такая мелочь по сравнению с… — не успел Дима и слова сказать о своих болячках, его прервал Серёжа. — Арсений Сергеич! Нам с диспетчерской! — произносит парень и поскорей берёт специальный планшет, чтобы передать его врачу. — Ответь. — твёрдо и устало доносится с переднего сидения. Врач, не поворачиваясь назад, чувствует легкий ступор и испуг помощника, вздыхая. — Я…? — Сережка, чья смена сегодня первая, немного замешкался, когда ему предложили самому ответить на звонок диспетчера. Отвечать на звонки в колледже, который он закончил-то буквально два месяца назад, его не учили! В учебниках про это ни слова. Что говорить? — А кто? Я что ль буду это всегда делать? Мне зачем фельдшер тогда вообще? — начинает немного ругаться врач, что прибавило Серёже решительности, и он сразу отвечает на звонок. — Але? О-оксана? — голос Серёжи звучит очень робко. Он слегка сощурил глаза, пытаясь поскорей услышать слова на том конце. В ответ послышался голос диспетчера: — Арсений? Сережка? — бодро спрашивает девушка, на секунду засомневались, что попала именно куда надо. — Мы тут. — оживившись, смелее ответил Сергей. С Оксаной разговаривать уже не так страшно. С ней он уже успел неплохо познакомиться, так что переживать больше не о чем, и он заметно расслабляется, садясь поудобнее. — Спать не хотите, мальчики? — голос диспетчера очень уставший, но все ещё сохранивший бодрые нотки, придающие всем уверенности и хорошего настроения. Оксана — лучик света на подстанции. — Мальчики не хотят, а дядя Дима хочет! — подал голос водитель, заставляя девушку тихонько засмеяться. — Дима, успокойся. Новый вызов! Вы освободились уже? — без наезда произносит Оксана, точно зная, что Димка на нее не обидится. — Да! — резко ответил Серёжа. — Что там? — пустив любопытство наружу, не заметив эмоций врача и того, что тот только собирался что-то сказать, выкрикивает парень, но потом сразу замолкает, слегка сжимаясь. — Мальчик семи лет, почти рядом с вами, через улицу. Скатаетесь? — больше утвердительно, чем вопросительно, произносит девушка, потому что по сути выбора у ребят не было. Они уже закончили, да и их машина находится ближе всего. — А чего там? — Арсений повернулся всем корпусом к Сережке, держащему в руках планшет, чтобы его было лучше слышно. — Арс, ты не поверишь. — с видимым сарказмом улыбается девушка и, сделав вид, будто тяжело вздыхает, продолжает: — Мальчику плохо! — врач нахмурился, не до конца поняв ситуацию, и переспрашивает еще раз, надеясь получить больше информации на этот раз. — Мне так и сказали: плохо. — серьезно произносит девушка и слегка усмехается, представляя смену эмоций Арсения. — Серьезно, что ли?! Опять? — Арс устало и раздраженно закатил глаза и следом закрыл лицо ладонью с негромким хлопком, откидываясь на спинку сидения. Глупость некоторых людей поражала. И ладно, если бы такие звонки поступали от напугавшихся детей или подростков, но ведь нет! Это говорили обычно уже взрослые люди под тридцать лет. — Поедете? — вздыхает Оксана, уточняя, и смотрит всю информацию этого вызова. — Поедем! — безэмоционально крикнул Арсений с переднего сидения, и, не торопясь, пристегнул ремень безопасности. Димка, включил небольшой навигатор, встроенный в магнитолу машины скорой помощи. — Адрес говорите! — водитель уже готовился забивать адрес, открывая поисковую строку, вслушиваясь в женский голос с той стороны: «Диктую…». — Вот теперь езжай и думай, чего там. — тихо говорил Арсений сам себе, когда машина тронулась с места, но Сережка все-таки услышал его, сидя сзади. — Ну чего вы паритесь, Арсений Сергеич, сейчас приедем и узнаем. — спокойно произносит парень, надеясь, что это хоть как-то успокоит врача. Матвиенко совершенно не беспокоился и не парился за такую формулировку. Люди же сами виноваты, что так выразились. — Серёжа. — строго начал Арсений, — Мы не знаем, куда мы едем. Может, мигалки надо включать, может, не надо. Может, там уже и не скорая нужна! — размеренно и четко бурчал мужчина, вздыхая, чтобы хоть как-то унять свое раздражение, доставляющее душе легкий дискомфорт. — Сплюнь, Сергеич. Все норм будет. Поехали! — говорит Дима, выруливая с парковки на главную дорогу.

***

Только через десять минут бригада подъехала к почти соседнему дому: из-за одностороннего движения пришлось делать лишний крюк. — Сережка, бери ящик, планшет не забудь, как в прошлый раз! — врач выпрыгнул из газели — кареты скорой помощи — и захлопнул пассажирскую дверь, смотря на своего помощника. — Да не забуду я! — Сережа набил в руки все необходимое и, освободив четыре пальца, еле как захлопнул большую дверь, перед этим отдав оранжевый ящик мужчине. — Я вас тут подожду, да? — сказал Дима в приоткрытое окно, наклоняясь и доставая из бардачка машины второй беляш. Знала бы заведующая, что он носит свой обед в бардачке служебной машины, сразу бы на ковёр вызвала. — Ага, Сергей, пошли скорее.

***

Зайдя в первый подъезд под указанным в карте вызова номером, медики поплелись к лифту. На «большое счастье» врачей, он не работал. — Да чтоб тебя! Дебильная железяка. — выругался Арсений, несильно пнув дверцы лифта ногой. — Какой там этаж, товарищ фельдшер? — спрашивает педиатр, развернувшись к напарнику. В душе врач молился, чтобы им не пришлось подниматься выше третьего этажа. За сегодняшнюю смену оба очень устали, и большое количество ступенек явно не прибавит сил. — Как я ненавижу ночные смены! — чуть ли не воет Попов, запрокинув голову назад и закатывая глаза, когда услышал тихое, обречённое матвиеновское «восьмой». Вызов отменить нельзя, да и ребёнку, возможно, очень плохо, поэтому через «не хочу» приходится подниматься, мысленно покрывая матом лифтеров, которые с высокой вероятностью сейчас попивают чай, закусывая вкусным бутербродом, или вовсе спят, пока другие вынуждены пахать больше из-за того, что кому-то трудно выполнять свою работу. — А я говорил ведь, что ничем хорошим не обернётся это пожелание молодой мамочки. — продолжает ворчать Арсений, вспоминая вызов к ребёнку с отравлением и его очень вежливой матушке, на который они съездили ещё два часа назад, пока его скромный фельдшер топает сзади, лишь иногда тяжело вздыхая. — «Удачной вам смены и спокойной ночи, ребята!» — пародирует голос женщины врач. — Она мало того, что удачи на смене пожелала, так ещё и спокойной ночи сказала. Она что, издевается? Это чтобы нам вообще после смены живыми не приехать? — причитает уставший педиатр, останавливаясь передохнуть на уже шестом этаже. Врач тяжело вдыхает и выдыхает, стараясь перевести дыхание, и после продолжает путь на проклятый восьмой этаж. — Но она же не знала о приметах. Она же как лучше хотела! — робко, но все же предполагает попытку защитить бедную барышню совсем юный Матвиенко, что ещё сам не познал всю трудность смены после такого доброго наставления и пожелания от родителей маленьких пациентов. — Да мне вообще ни жарко, ни холодно от того, знала она или нет. Суть в том, что проходить круги ада нам, а не этой мамочке. И ты ещё поблагодарил её за пожелания и покивал головой, как наивный первокурсник. — бесится Попов, не понимая, почему его помощник встал не на его сторону. Но все же чуть улыбается, когда видит последнюю ступень, и уже более в вежливой форме, но с явной издевкой говорит своему коллеге. — Ничего, друг мой юный, сейчас ты узнаешь, что такое «Хорошей вам смены». — договаривает он и стучится в пятидесятую квартиру — потому что звонок, конечно же, сделать не судьба, придётся отбивать руки, которыми, между прочим, ещё работать и спасать жизни юных пациентов. — А сейчас, как и всегда, улыбайся, будто ты очень любишь свою работу и рад помогать всем, а особенно в три часа ночи на вызов «плохо». — Арсений натягивает на себя милую и добрую улыбочку и смотрит на Матвиенко, что стоял не рядом с дверью, как врач, а все ещё топтался на предпоследних ступеньках, так как квартира была ближней к лестнице, держа впереди себя обоими руками тяжёлый оранжевый ящик, и точно так же неискренне улыбался. За дверью слышатся лёгкие приближающиеся шаги, а значит, это, скорее всего, молодая женщина, так как идёт она явно быстро и уверенно. Через несколько секунд ключ уже поворачивается в замочной скважине, и дверь от лёгкого толчка рукой открывается. На пороге стоит, как и ожидалось, молодая девушка, судя по всему, мама ребёнка. Обычно, хоть люди и ждут скорую, всегда спрашивают «кто?», чтобы точно убедиться, что это приехали врачи, но, видимо, эта дамочка была уверена, что за дверью будут никто иные, как гости в синих костюмах, потому что даже не посмотрела в глазок. С другой же стороны, как предположил Арсений, окна должны выходить на другую сторону, поэтому женщина никак не могла их увидеть. Но эту мысль Попов из головы выбросил сразу. Он ведь не за этим приехал, а чтобы помочь болеющему дитю, поэтому старался думать только о своих обязанностях. Арсений берётся за ручку и открывает дверь чуть шире, проходит ближе к порогу, но на территорию квартиры пока не заходит, потому что сначала полагается задать стандартный вопрос. — Доброй ночи, скорую вызывали? — на автомате выдаёт педиатр давно заученную фразу и жестом руки зовёт своего напарника подойти ближе. — Здравствуйте, да. Проходите. — устало отвечает женщина, стараясь не зевать. По её слипавшимся глазам было видно, что она не особо давно проснулась. Девушка отходит в сторону и, делая приглашающий жест руки, впускает врачей и закрывает дверь, перед этим зачем-то высунувшись в подъезд, проверяя, смотрит кто или нет. Хотя их соседям точно не до этого, в три часа ночи все спят, тем более сегодня понедельник и всем рано вставать. — Бахилы можете не надевать. У меня их все равно нет. — спокойно выдаёт женщина, когда видит, что сотрудники скорой не решаются пройти дальше коридора. Вообще скорая и не обязана надевать бахилы, но многие люди начинают ругаться, поэтому во избежание конфликта некоторые врачи все же ждут разрешения зайти в уличной обуви или все же напяливая что-то на ноги. Но это, конечно же, если нет никакой серьезной угрозы, где каждая секунда на счету. — Что у вас случилось? — спрашивает главный по смене, проходя вместе с напарником и юной мамочкой по небольшому коридорчику. — Повод «плохо», а если поточнее? — А ну мы не знали, как сказать диспетчеру, поэтому выразились с мужем так. — оправдывается она, продолжая шагать позади врачей. — Дверь прямо. А вообще, у сына температура тридцать девять и семь, кашель сильный, ну и вроде горло болит… Насморк там… Я точно не знаю. Антон сказал, что ему плохо, ну мы измерили температуру, а она слишком высокая, вот и вызвали скорую. — слова девушки поразили Арсения, да и фельдшера, потому что тот удивлённо вскинул брови. Как можно не быть точно уверенным, что с твоим ребёнком? У врачей сразу же сложилось впечатление о том, что мамочка немного глуповата и в принципе относится к здоровью сына пренебрежительно. — Хорошо. Я понял. От температуры ничего не принимали? — спрашивает врач и, видя положительный кивок недоматери, вздыхает, и смело проходит в указанную комнату. Она была больше, чем обычная детская комнатка, и больше походила на зал. Квартира в целом была не очень большая. Всего две комнаты и небольшая кухонка, что мелькнула в небольшом проеме, как успел посчитать врач. Сейчас больной мальчишка лежал на раскладном диване напротив большого телевизора. Выглядел мальчик, мягко говоря, «плохо». И ведь не соврали родители… Бледная кожа, тяжелое дыхание и красные от жара щечки. Ребенок мирно лежал под теплым одеялом, медленно обводя комнату и новых людей взглядом зеленых глазок так, что со стороны мог спокойно показаться спящим. В кресле, стоящем у противоположной стены, сидел мужчина лет тридцати — отец ребенка. Он раскинулся так, что почти лежал на кресле, закинув ноги на подлокотник, совершенно не обращая внимание на вошедших людей. В руках телефон в горизонтальном положении, и большие пальцы обеих рук старательно нажимали и водили по экрану, отчего вся палитра эмоций отражались на его лице. Домашняя расстёгнутая рубашка в клеточку, слегка растянутые в коленках треники. Он сидел, даже не взглянув на врача, казалось, просто для галочки. Арсений невольно подумал о пугале на огороде, что не давало воронам воровать урожай. — Ну привет. — доброжелательно улыбнулся ребенку Арсений и присел на край дивана. Мальчик немного напрягся, смотря доктору в глаза, и чуть-чуть отодвинулся к стенке. — Серег, разберись пока со всеми документами. И на жаропонижающее тоже заранее дай. — сказал мужчина, повернувшись на напарника, что приземлился на стул неподалеку. Парень сразу полез за листочками, чтобы отдать их женщине на подпись, что так и осталась стоять на пороге в комнатку, равнодушно смотря на больного сына. — Как тебя зовут, солнце? Рассказывай, что и где болит… — улыбчиво спрашивает мужчина, чтобы сильно не пугать мальчишку. По словам матери, температура высокая, и придется ставить укол, что дитенок вряд ли оценит. Но а что делать? Многие дети боятся, однако лечится нужно. Такова уж доля детских врачей — жертвовать доверием во спасение. Арсений ставит чемодан на пол возле ног и осторожно отгибает одеяло, в которое мальчик был закутан, оставляя ребенка в тоненькой пижамной красной футболочке, на которой изображен Гринч. — Давай-ка это лучше уберем, чтобы температура еще больше не росла, и мне нужно тебя осмотреть, ладно? — Антон… Антон Шастун. — робко произносит мальчишка и поджимает губки, внимательно всматриваясь в мужчину, по-детски хмуря бровки. — У меня все хорошо… Голова только немного… И горло. — тихонько произносит Антон и ручками тянется за откинутым краем одеяла. Врач достает градусник и осторожно устанавливает его, слегка оттянув горловину футболки. — Хорошо, я тебя понял. Давай тогда сейчас узнаем, какая температурка, и послушаем тебя, да? — по-доброму спрашивает врач, хотя, разумеется, вопрос риторический. — М, а может, не будем? — почти шёпотом произносит мальчишка, приподнимаясь, и облокачивается спинкой на большую подушку. Дитя старается все произносить тихим голосом, во-первых, потому что больно говорить, а во-вторых, он понимает, что просьба странная, но страх в маленьком сердечке заставляют ребёнка делать попытки отнекаться. Но тем не менее Антошка все равно крепко держит градусник, потому что врача все же не хочется злить. — А как это мы не будем? Как нам тогда узнать, что с тобой случилось? — мягко начинает Арсений, уже снимая стетоскоп с шеи. — Давай мы послушаем, как у тебя сердечко бьется, как лёгкие работают, хорошо? Я думаю, ты знаешь, что это не больно. — мужчина свободной рукой провел ладонью по детскому плечику, сразу же ощущая, какое у ребенка горячее тельце. — Ты такой горяченький, малышок. — Знаю. — кивает Шастун и придвигается чуть ближе к врачу, маленькими пальчиками за краешки подцепляет свою футболочку и тянет наверх, даже высовывая ручки с рукавов, оставляя вещь на шее. Мужчина аккуратненько помогает поднять верх пижамки, чтобы не выронить градусник, ласковыми движениями прикасаясь к тельцу ребенка. — А тебя как зовут? Ты мне не сказал. — легонько пальчиком тыкает педиатра в грудь. — Какой ты умничка. Я смотрю, ты послушный, да? — вопрошает Попов, засовывая прибор в ушки, а металлическую мембрану немного греет ладонями, чтобы ребёнку было привычней. — Меня Арсений зовут. А ты у нас Шастун Антон… А отчество какое? — пытается отвлекать мальчишку Попов, начиная прослушивать лёгкие. Арсений слышит приглушенные хрипы и отчётливо громко бьющееся сердце. Врач понимает, что Антон боится, но старается этого не показывать и уж тем более говорить об этом напрямую. — Андреевич… — шепчет мальчик и тихонько кивает на вопрос врача. Антон наблюдает за движением руки старшего, а затем переводит взгляд на другого врача, что сидит с мамой за небольшим деревянным столиком. — Антон Андреевич, наклонись слегка на меня, мне нужна твоя спинка. — ласково просит Арсений и помогает мальчишке приподняться и сесть, а сам аккуратно пододвигается ближе и заводит руку назад. — Дыши хорошо, через ротик. — просит врач, водя мембраной по нежной горячей коже. — Умница. Можешь одеваться. — Арсений надевает стетоскоп обратно на шею и достаёт из нагрудного кармашка небольшой специальный фонарик. Антоша по очереди по-детски неуклюже просовывает ручки в футболку и поправляет градусник. Арсений плавно помещает пальчики обеих рук под ушами мальчика симметрично и мягко ощупывает лимфоузлы. Он немного поворачивает его голову, ощупывает точки за ушками и ближе к подбородку. — Открой ротик, пожалуйста, я посмотрю. — мальчик слушается. Арсений достал одноразовый шпатель, но, увидев пугливые глаза мальчишки, вздохнул и убрал на место, осматривая горлышко с помощью фонарика. — Ох, какое красное горлышко… — качает головой мужчина и аккуратно забирает градусник. Тем временем Сережа уже закончил с оформлением всех необходимых документов. Арсений заранее спросил вес Антоши, на что получил «примерный» ответ, заставляя мужчину глубоко вздохнуть. Мама мальчика оставила все нужные подписи, и, еще немного понаблюдав за ситуацией, женщина уходит в другую комнату, перед этим убедившись, что она больше, в принципе, не нужна. А Сережа по приказу врача, начинает рассчитывать нужную дозу жаропонижающего препарата и готовить инъекцию. — У тебя очень высокая температура, малыш. — мягко говорит Арсений, тяжело вздыхая и смотря на термометр. — Сорок и три. — поворачиваясь к своему напарнику, добавляет он. Педиатр убирает градусник обратно в ящик и смотрит на Матвиенко. Ждёт, пока тот закончит набирать лекарство из ампулы, в параллель надевая голубые медицинские перчатки. Малыш же смотрит сначала на маму, которая вскоре уходит, а потом переводит взгляд на Арсения и мимолетно улавливает Матвиенко с чем-то в руках, поэтому заинтересовано возвращает взор своих детских зелёных глазок на фельдшера и замечает шприц. Сначала ребёнок с ужасом осознает происходящее и понимает, что задумали врачи. А он ведь с самого начала знал, чем дело кончится, и умолял маму не вызывать скорую, но та даже особо не слушала, иногда сурово шикая. — Не надо… Больно же. — начинает хныкать Антон, отодвигаясь от ещё не успевшего сообразить Арсения. Мальчишка упирается спинкой в стену и тянет на себя одеяло, наивно надеясь, что оно спасёт его от цепких рук врачей. Ребёнок роняет слезы на свои коленки, которые он плотно прижал к телу, уже находясь под покрывалом. — Ты куда? — опоминается врач, видя трясущийся комок с ребёнком. — Идём ко мне. — по-доброму зовёт Арсений, рукой стягивая за рядом лежащий край одеяло с мальчика. Тот же в свою очередь крепко хватается за тёплое покрывальце, стараясь не дать педиатру лишить его укрытия. — Уже бегу. — грубо, но тихо звучит с уст напуганного дитя. Ребёнок начинает агрессировать, надеясь, что это отпугнет взрослых. — Пусти! Пусти! Оно моё! Уйдите отсюда. — лепечет Антон, переходя на более высокие нотки. Юный пациент всеми силами в своих детских руках пытается вернуть свое одеяло, которое его будет оберегать и защищать, как надеется мальчик, хоть и понимает, что это не так. Отец мальчика, сидящий в кресле, периодически ежится, ёрзает, меняет положение, хмурясь, и в конце концов вздыхает, и строго выдает: — Да блин! — откладывает на секунду телефон и пронзительно смотрит на сына. — Антон, хватит уже ныть! Ты тихо можешь посидеть? — ругается мужчина и, не дожидаясь ответа, снова поднимает телефон, продолжая играть как ни в чем не бывало. Арсений удивленно приподнял брови, глянув на мальчика, но тому было будто без разницы на отца и его предъявы. Словно не имеет никакого значения, что отец никак не стал его поддерживать, а просто забил на проблему родного сына. Антону очень страшно. Больше всего он ненавидит уколы и показывать кому-то свой страх. А сейчас это плохо получалось, и мальчишка начинает агрессировать, пряча внутри нежного и мягкого ребёнка. — Ты зачем мне грубишь? Я ведь с тобой по-хорошему разговариваю? — строго спрашивает мужчина, прекрасно услышав сказанные почти шёпотом слова ребёнка. Педиатр пока не предпринимает никаких попыток схватить малыша, спокойно сидя на месте, не смея делать никаких лишних движений. В отличие от Антоши, который уже весь извелся, стараясь найти более защищённое место, бегая глазками по всей комнате. — У тебя запредельная температура. — начинает объяснять Арсений, пристально смотря на мальчишку недовольным взглядом, от чего тому становится ещё боязней. Ребёнок не понимал, как из доброго Арсения получился такой злой и пугающий дядя врач. — Её надо сбить. Укол сделать придётся в любом случае, хочешь ты этого или нет. А как пройдёт процедура — более мягко или нет — решать тебе! Я думаю, ты умный мальчик и понимаешь, что лучше ты сам ляжешь и дашь сделать все по-хорошему. — спокойно, но строго говорит мужчина, из чьего голоса испарилась вся былая доброта и нежность. Арсений всегда старается быть мягким с детьми, даже когда очень устал, но считал, что иногда строгость не помешает. Некоторые дети понимают только так. Но сейчас Попов понимал, что явно перестарался. Хотя, с другой стороны, это должно немного утихомирить агрессию ребёнка. Конечно же, педиатр понимал защитную реакцию малыша, но и разрешать так нагло разговаривать с собой не позволит. — Тц, неужели тяжело быть потише? Мне, видимо, нигде не дадут нормально поиграть. А у меня, между прочим, сейчас очень важная игра. — недовольно говорит отец ребёнка, с тяжелым вздохом поднимается с кресла и уходит в другую комнату, оставляя своего сына наедине с врачами. Арсений не успел даже никак среагировать, как мужчина уже исчез с поля зрения. Попов, повернувшись, смотрел на захлопнувшуюся дверь и был, мягко говоря, в шоке. Как так можно вести себя, не понимали оба врача, и только Антошке было совершенно привычно такое отношение родителей. Матвиенко же непонимающе хлопает глазами и удивлённо вскидывает брови, держа уже полный шприц и упаковку со спиртовой салфеткой, ожидая, когда Арсений договорится с капризным малышом. — Можно я ничего не буду говорить сейчас? — коротко отзывается старший по смене на всю эту ситуацию. — Хорошо, Антош. — начинает чуть мягче Попов, повернувшись обратно к ребёнку. — Давай ложись, мой хороший, быстренько все сделаем, и больше мучить я тебя не буду. — врач все же пытается договориться, переходя на более спокойный тон. Малыш отрицательно мотает головой, но уже оставляет попытки забрать одеяло, которое врач быстро тянет к себе и откидывает в противоположный от мальчишки край дивана. — Тебе же хуже будет, глупыш. Идём сюда ко мне, не бойся. — громче говорит Арсений, пытаясь чуть надавить на ребёнка, ведь повторно Антошка не захочет, наверное, выводить из себя взрослого. — Нет! Выйдите все отсюда. — от испуга чуть ли не приказывает дитя двум мужчинам. Но в то же время ребёнок боязливо поглядывает на Арсения. Злить его снова, конечно, не хотелось, но на кону его попа, которую он сейчас всячески пытается защитить от острых иголок и лекарств. Антошка больше даже грубит неосознанно, он ещё не научился контролировать свой страх и сдерживать агрессию, когда чего-то боится. — Ладно, будем играть по-другому. — тяжело вздыхает врач, понимая, что по-хорошему договориться у него не получится. — Я считаю до трех, малыш. — строго звучит голос Арсения, заставляя пугливого ребёнка сильнее напрячься и поежиться. — Один, — холодно начинает считать он, следя за реакцией немного опешившего мальчугана, который вроде и боялся, но в то же время понимал, что укол будет сделан все равно и лучше даться добровольно. Но страх — есть страх, поэтому ребёнок лишь загнанно дышит и вжимается всем телом в стенку. По лицу начинают катиться слезки, которые Антошка тут же вытирает, потому что показаться слабым — самое ужасное, что может сейчас произойти. — Два, Антон! Я жду. — требовательно говорит Попов, но по-прежнему сидит на месте. — Не надо больше… Перестань. — просит малыш, опустив головку, и даже подползает чуть ближе к мучителю, но старается держать все под контролем, сохраняя дистанцию. Бедное дитя сейчас думает, что ему сделать, и уже было решившись отдаться двум дяденькам на растерзание, поднимает голову и смотрит на Арсения своими нежными зелёными глазками. И когда он сталкивается с холодным, строгим и суровым взглядом напротив, то сразу же передумывает. Мальчишка боится, что врач в гневе сделает больнее. Эта мысль заставила детское сердечко сжаться и мгновенно передумать. Антон уже было собирался дёрнуться обратно к своему краюшку, но его хватает за руку крепкая мужская ладонь и тянет на себя. — Видимо, сегодня я плохой дядя доктор. — холодно говорит педиатр, продолжая притягивать к себе ребёнка. В последние секунды врач заметил смятение в глазах малыша, поэтому был на готове и успел вовремя взять бояку за запястье. Матвиенко все это время сидел и молчал, держа в руке все необходимое для инъекции. Что-либо говорить или же делать он боялся, да и элементарно не знал, что предпринять в такой ситуации, поэтому просто ждал. Ему безусловно было жаль ребёнка, и он немного не понимал, почему Арсений так строг и категоричен, но, с другой стороны, температура немаленькая, и много времени для уговоров нет. Антон напугался еще больше, делая нервный глубокий вдох. В груди что-то ёкнуло, и ребенок начал плакать открыто, пока мужчина потихоньку, не торопясь, тянет мальчишку на себя. — Нет! Отпусти… — испуганно пищит Антон, не оставляя попыток вырваться. Но семилетний ребенок с температурой сорок уже заранее обречен на проигрыш в силе против взрослого крепкого мужчины. Антошка, понимая, что Арсений без каких-либо особых усилий почти уложил его на кровать, начинает реветь, все больше и больше роняя слезки. Сколько бы он не пытался сопротивляться, запястье все равно оставалось в ладони мужчины, а тело все равно потихоньку укладывалось в то положение, которое хотел врач. Мальчишка дергает руками, чтобы оттолкнуть старшего от себя, но и это не имеет успеха. Обречённый всхлип срывается с губ мальчика, и тот, уже впадая в открытую истерику, отчаянно бьёт руками старшего в грудь и по плечам. Он надеется, что это поможет и его отпустят, но в глубине души понимает, что он полностью бессилен. — Антон, тише, успокойся. Ничего такого страшного и ужасного я не собираюсь делать. — зафиксировав мальчишку, мужчина пытается его успокоить, но тот продолжает реветь и пытаться выбраться, совершенно никого не слушая. Мужчина держит обе руки мальчика в своей одной, без проблем сдерживая все порывы, но от безысходности ребёнок начинает плакать только сильнее, громко всхлипывая. — Хватит! Не надо! — истерит мальчик с такой силой, что Арсений понимает: успокаивать бессмысленно. Родителям, находящимся за стенкой, казалось, совершенно без разницы на сына. Мужчина еще подержал мальчика в своих руках, надеясь улучшить ситуацию, но ребенок почти не успокоился, а родители даже и не думали приходить на его плач. — Антон, тише. Успокойся! — строго произносит мужчина и потихоньку укладывает мальчишку на живот. Тот продолжает дергаться, пытается перевернуться, но все бессмысленно, так что мальчишке остается лишь отчаянно плакать и всхлипывать, пряча лицо в простыне. Арсений отпустил руки мальчонки и просто осторожно, но твердо прижимал к дивану, не давая сдвинуться с места. Спустя минуту силы у мальчишки почти кончились. Мужчина приспустил домашние пижамные штанишки свободной рукой и забрал у Матвиенко все необходимое, кивнув в сторону мальчишки, чтобы парень его придержал. — Что? — непонимающе спросил Сережа, чуть сведя брови. Он еще очень переживал в таких ситуациях, а сейчас и вовсе не знал, что делать. Он растерянно мечется взглядом, старательно стараясь понять мужчину. Арсений раздражённо выдыхает и еле слышно шепчет Серёже: «Подержи его», так, чтобы плачущий мальчишка не услышал. — Ааа… — негромко тянет Матвиенко и осторожно присаживается, с другой стороны, от мальчишки, придерживая его за спину. Педиатр же встаёт с дивана и кладёт свое колено на ножки ребёнка, чтобы зафиксировать малыша полностью, и поддаётся корпусом чуть вперед. Потому что если тот дернется во время укола, то это может привести к не очень приятным последствиям. Антон жалобно плачет, переходя с каждым разом на более высокие нотки. Сейчас он не может сделать абсолютно ничего, его прижали со всех сторон, слабость не дает ничего предпринять, потому что тело не слушается, поэтому все, что остаётся, так это хныкать и ожидать неизбежной процедуры. Мальчик утыкается в рукава мягкой пижамы носом и слегка дергается, когда влажная спиртовая салфетка проходится по нежной разгоряченной коже. Антон испуганно всхлипывает и снова пытается привстать. Мужчина с легкостью прижимает мальчишку обратно, слегка надавив рукой на лопатки, чем заставил ребёнка плакать сильнее. — Антош… Ну тише… — тяжело вздохнув, ласково просит врач, поглаживая мальчика по спинке, а после осторожно берет мягкую детскую кожу на верхней части ягодицы в складку. Мужчина в привычном жесте резко вводит иглу, стараясь все сделать аккуратно, и, проверив, что не попал в капилляр, медленно нажимает на поршень. Ребенок плачет громче, больше от испуга, почувствовав легкое покалывание, но, когда лекарство начинает распространяться, ребенок пищит что-то вроде: «Хватит, не надо!», задыхаясь в собственных всхлипах. Он верещит, сам того не осознавая, искренне боясь происходящего. Мальчик снова пытается выбраться, дергаться и извиваться, словно русалка, но оба врача крепко его держат, не позволяя сделать себе больнее. Арсений спокойно продолжает вводить препарат, стараясь не обращать внимание на жалобные всхлипы. — Антошенька… Я уже почти закончил. — с нежностью произносит врач и медленно доводит поршень до конца. Мальчишка откровенно ревет, поднимая головку, чтобы легче дышалось, но это никак не помогает. Собственное переживание не дает ребенку нормально дышать. — Все-все-все, солнце. — Арсений прижимает ватку, вынимает шприц, сразу утилизируя, и бережно, но тщательно массирует место укола, зная, что это тоже больновато, но зато потом станет легче. — Успокаивайся, малышок. Все, мой хороший. — мужчина быстренько подтягивает пижамные штаны мальчика, и аккуратненько берет кроху на ручки, стараясь успокоить. Игнорировать горькие и искренние всхлипы ребенка уже было нельзя, и мужчина бережно прижимает того к себе, усаживая на коленки. — Ну что такое, мой сладкий? Тише… Антон пугающе молчит. Всхлипы и плач прекращаются. У ребёнка закатываются глаза и останавливается дыхание, а ноги и руки неестественно выворачиваются в бок. — Антон… — врач, замечая состояние малыша, не совсем понимает, что происходит. — Ты меня слышишь? — Арсений несильно бьёт по детским все ещё красным щечкам, стараясь привести кроху в чувство, и, лишь заметив, что Антошка не дышит, все становится ясным. — Твою мать. Что же за день-то такой… — врач быстро перекладывает малыша на пол, быстро схватив небольшую подушку с дивана, которую тут же кладёт под голову бессознательному дитю. — «Диазепам», срочно, Матвиенко! Быстро, я сказал! — кричит педиатр напарнику и левой рукой достаёт с нагрудного кармана небольшую оранжевую коробочку. — Что ты сидишь? Возьми ампулу и шурши! — грубо рявкает врач, смотря на замеревшего фельдшера. — Что происходит? Это фебрильные судороги, да? — предполагает шокированный Серёжа и все-таки забирает коробочку у старшего по смене, берет запакованный шприц и трясущимися руками пытается найти нужную ампулу. — Она в середине, не трогай ты «Морфин»! — психует мужчина, смотря, как его горе помощник, вытаскивает совсем не то. — Да где вас таких учат, я не понимаю? Эпилептический припадок у него. Тонические судороги, не видишь? Сейчас клонические начну… — не успевает договорить Арсений, как малыша начинает трясти. Всё тело мальчонки непроизвольно дёргается, а изо рта начинает тоненькой струйкой идти кровь. — Сука… Ещё и язык прикусил. — Попов кричит Матвиенко, чтобы тот был быстрее, а сам быстро поворачивает голову и туловище на бок, придерживая малыша, тем самым контролируя каждые судорожные дергания. — Ты все, нет? Он сейчас в ступор войдёт! Шевелись. — орёт на фельдшера Попов, а тот, наконец заканчивая набирать жидкость в шприц, передаёт её врачу и сам ретируется к крохе, начиная придерживать того и доставая правую ручку Антоши, протягивая её в сторону Арсения. Педиатр, сидя на коленях, чуть приподнимается, проверяет воздух в шприце, слегка надавливая на поршень, и вновь нагибается, опираясь на локти. Придерживая за дергающееся предплечье, проводит пару раз ваткой по месту будущей инъекции. — Черт, где вены? — Арсений всматривается в сгиб детской ручки, прощупывая пальцами венку. — Нашёл! — громко осведомляет он и быстро вводит иглу. Ровненько. Попов старательно давит на поршень, но делает это не слишком быстро, и когда препарат заканчивается, он прижимает спиртовую салфетку, вынимает иглу, сразу же сгибая ручку, и чуть придерживает своей ладонью, потому что сам мальчишка явно не сможет держать все в правильном положении. — Фух, вот это адреналинчик, конечно. — тяжко вздыхает врач и свободной рукой выбрасывает шприц в специальный мешочек в ящичке, который уже порядком заполнился. Мужчина утирает каплю пота, только что скатившуюся со лба, и смотрит на своего напарника. Тот выглядит куда хуже, ни жив ни мёртв. — Всё, Сережкинск, выдыхай. Сейчас он придёт в себя. — Арсений достаёт сухую салфетку из ящика и, аккуратно прикасаясь к личику ребёнка, протирает губки с подбородком, стирая следы крови. — Ну и смена. — ошарашенно говорит фельдшер, стараясь отойти от происходящего, а иначе помощь Арсения понадобится и ему, потому что сердце сжимается и громко бьётся, от чего кажется, что до инфаркта не далеко. Судороги ребёнка прекращаются, дыхание возвращается и постепенно приходит в норму. Малыш с большим трудом открывает глазки, да и то не с первой попытки. Веки стали будто каменными, но через секунды тяжесть уходит, позволяя Антошке открыть глаза полностью. — Ну и напугал же ты нас, малыш. — мягко начинает говорить Арсений, улыбаясь тому, что ребёнок потихоньку возвращается в сознание. — Как тебя зовут? — спрашивает врач, чтобы убедиться, что все в порядке, и аккуратно гладит растрепанные светлые кудряшки. — А-ан… — не сразу выговаривает свое имя кроха, но после глубокого вдоха получается лучше. — Антон. — к ребёнку постепенно возвращается сознание, и он старается все вспомнить, но вот полностью все картинки пока не укладываются в маленькой головке, лишь короткие «зарисовочки»: «Плохо, скорая, врачи, плохо» — больше мозг парнишки ничего выдать пока не способен. — А помнишь, как меня зовут и его? — продолжает задавать вопросы старший, мысленно оценивая в голове всю ситуацию и указывая пальцем на Матвиенко, чтобы ребёнок понял, о ком спрашивает доктор. Мальчишка задумывается и пытается вспомнить хоть что-то. Благо память начала постепенно возвращаться, и дитя более уверенно кивает. — Ты доктор-Арсений, а это — Серёга. — так и говорит кроха, вызывая короткие смешки у взрослых. А что они хотели от ребёнка? Как при нем называли, так тот и ответил. — А почему я на полу? — спрашивает дитё, оглядываясь по сторонам и, кажется, постепенно вспоминая все детали. Сначала всплыл осмотр, потом долгие уговоры, как ушли родители, как Арсений насильно сделал ему укол. Теперь-то в головушке все сложилось, но, правда, как успокаивал его врач, ребёнок не вспоминает, так как это произошло уже в момент припадка. Мальчику становится ясно, что перед ним вовсе не добрый дядя-врач, а ужасный и злой доктор-Арсений, и по-детски хмурит бровки. — Не нравится на полу, да? А что думаешь насчёт моих объятий, м? Пойдёшь ко мне, малыш? — по-доброму интересуется Арсений, мягко улыбаясь Антону и бережно оглаживая все ещё согнутую ручку. Но парнишка такого жеста не оценил, поэтому чуть проскользил по полу, придвигаясь ближе к рядом сидящему фельдшеру. Арсений привстает с колен, но остается сидеть на корточках. — Нет, ты плохой. Ты сделал больно! — пищит малыш, зажмурив глазки, чтобы слёзки не полились вновь, но выходит плохо, поэтому через секунды по щечке катятся несколько слезинок. Ребёнок поворачивает голову в сторону Матвиенко, хотя и ему показывать свои эмоции не хочется, но выбор не велик, уж лучше так, чем своему мучителю. — Уйди! — тихо и обидчиво говорит Антошка, поднимаясь на ножки, но врач все прекрасно слышит. — Тише-тише… — поспешно ласково произносит Арсений и осторожно подходит ближе, боясь напугать. Он осторожно вытягивает пустые ладошки, показывая испуганному ребенку, что нет ничего страшного, старается успокоить кроху и, не торопясь, будто спрашивая разрешения, берет мальчишку за ручку. Антошка плачет, испуганно смотря на врача и его ладони, но свою руку не выдёргивает. Лишь легонько тянет на себя, боясь действий старшего, и продолжает отчаянно и обиженно хныкать. — Я ничего не делаю, малыш. Все хорошо… — успокаивает мальчика и бережно берет вторую ладошку в свою руку. — Ты плохой! — всхлипывает мальчишка, пытаясь слегка отодвинуться от мужчины. Он отворачивает головку, чтобы хотя бы немного спрятать слезки, и боязливо водит глазками по сторонам, чтобы хоть немного контролировать свое положение. Сережа перебрался на кресло, где недавно сидел отец мальчика, и молча наблюдал за всей ситуацией, стараясь не влезать. — Ну тише, солнце… — аккуратно, но настойчиво притягивает малыша ближе за ручки и осторожно приобнимает двумя руками, по очереди отпустив детские запястья. — Да, я плохой… Прости меня, дорогой. Тише… Больше ничего не буду делать сейчас. — мальчишка, оказавшись в теплых объятиях, потихоньку начинает успокаиваться и перестает сопротивляться, прижимаясь грудью к старшему, но продолжая еще плакать. — Антошенька, давай успокаиваться… — тихонечко просит мужчина, мягко поглаживая большими ладонями по детской хрупкой спинке. — Нам же не нужен еще один приступ… Спокойненько, золотце… — утешает Арсений. Антошка утыкается личиком в плечо старшему, изо всех сил пытаясь затихнуть. Но слезки никак не хотели заканчиваться, хоть малышок уже не боялся и внутренне успокоился. Врач, крепко обнимая мальчика, медленно поднимается вместе с ним, держа ребенка под попу на руках, и неторопливо начинает покачиваться, стараясь убаюкать всхлипывающего мальчишку. Врач поднимается рукой выше, бережно зарываясь в светлые мягкие волосы на затылке, и бережно поглаживает. В этот момент Сережа, до этого непонимающе наблюдавший за врачом, кое-что придумал, пытаясь помочь. Фельдшер привлекает внимание мужчины, помахав рукой, и, когда тот вопросительно кивнул, парень руками изобразил, будто ставит укол, и одними губами шепнул: «Успокоительное». Антоша их не слышал, но врач все понял. Арсений на секунду замер, переставая гладить кроху, нахмурившись, и в следующую секунду зло посмотрел на Матвиенко. — Ты дурак? — также одними губами сказал мужчина и покрутил указательным пальцем у виска, сомневаясь в медицинском образовании своего напарника, ведь «Диазепам» по факту и является успокоительным, да и тем более зачем ребёнку устраивать ещё одну истерику, а после снова принялся утешать маленькое боящееся чудо. Спустя еще пару минуток мальчишка постепенно замолчал, лишь иногда шмыгая носиком. Он достал свое заплаканное личико из укрытия и спокойно наблюдал за всеми привычными вещами в комнате за спиной врача. Мальчишка обнимает Арсения за шею, равномерно дыша, и спокойно разворачивает головку, чтобы взглянуть на старшего. — Все хорошо? — сочувственно спрашивает врач, повернувшись на малыша. И тот тихонько кивает в ответ, наконец вздыхая полной грудью. — Ты такой умница! — искренне хвалит доктор и аккуратно ставит мальчишку на ножки. — Серёга, позови родителей. — выпрямившись, просит врач. — А мы с тобой пока поговорим, хорошо? Просто поболтаем. — уже обращается к ребёнку мужчина и садится на край дивана. Мальчишка кивает и подходит чуть ближе к Арсению. Матвиенко же уходит из комнаты на поиски родителей мальчишки. А Антон неуверенно топчется около врача, и тот бережно сажает парнишку к себе на колени. Дети, они на то и дети, что более отходчивые. Иногда достаточно просто извиниться, и ребёнок тебя уже простит. Антошка — мальчик, который нуждается во внимание, но мама с папой не дают этого ему, а любовь где-то надо брать, поэтому, увидев немного ласки со стороны врача, он хочет получить её вновь. И мужчина, на счастье малыша, это понимает, поэтому без проблем притягивает его в свои объятья. Пока Арсений разговаривает с крохой, что-то спрашивая о родителях или увлечениях, Матвиенко возвращается с мамой ребёнка. — Вы что-то… — не успевает договорить она, как сладко зевает, прикрывая рот рукой. По всей видимости, барышня спала. — Хотели? — наконец договаривает дамочка, садясь в кресло. — Извините, я не выспалась. — спешит оправдать себя, когда зевает уже во второй раз. — У вашего сына эпилептический припадок был. Это первый приступ или подтверждённый диагноз? — проигнорировав слова женщины, спрашивает врач, в то время как Антошка отвернулся от мамы, вжавшись личиком в плечо старшего. — Нам поставили эпилепсию несколько месяцев назад, когда случился первый приступ. — беззаботно говорит мать, будто это не имеет смысла и не является важным. — А почему вы диспетчеру не сказали? Или хотя бы нам? — непонимающе спрашивает Арсений, нахмурившись, поглаживая за спинку малыша. А Антошке и вовсе неинтересно, он не обращает никакого внимания на разговор старших. Все, чего сейчас хочется крохе — это спать, так как противосудорожный препарат оказывает седативный и успокоительный эффект, поэтому мальчишка закрывает глазки, постепенно проваливаясь в сон. — Это ведь важно. При эпилепсии не все препараты желательны. — со знанием говорит мужчина, пытаясь вызвать у женщины хоть каплю сожаления и совесть, но той, казалось, вообще все равно. — Ну мы же не знали. Мы-то не врачи с мужем. — оправдывается она, но переходит на более грубый тон. — А вы врачи, вот и должны знать. — Ладно, я думаю, нет смысла продолжать эту беседу. — вздыхает Арсений, понимая, что смысла разговаривать с этой «умной» дамочкой нет. — Вашему сыну лучше отправиться в больницу, поэтому я предлагаю госпитализировать его. Предполагаю, что у мальчишки бронхит, а в таком возрасте лучше находиться под наблюдением врачей. — естественно, Попов умолчал о том, что дома лечиться, в принципе, можно, так как будут ли этим заниматься родители — большой вопрос. — Да, конечно. Я тогда быстро вещи соберу. — без проблем соглашается женщина, вставая с кресла и направляясь к двери. — Только вот мы не сможем поехать с ним. Я с мужем очень устала, нам лучше тоже отдохнуть. — оправдывается мама малыша перед тем, как окончательно покинуть пределы комнаты. — Отлично просто. — себе под нос бубнит врач, не понимая, как можно так безразлично относиться к своему ребёнку, а на деле же просто кивает, потому что лишние скандалы ему не нужны, и так смена тяжёлая, да и дитя проблемное. Врач поворачивает голову в сторону крохи и видит, как тот мирно сопит ему в шею. — Уснуло солнышко. — переведя взгляд на Матвиенко, шёпотом произносит он, чтобы не разбудить малыша, хоть это и маловероятно, потому что дите под сильнодействующим препаратом. Арсений аккуратно придерживает мальчишку за спинку, иногда нежно водя ладонью вдоль позвоночника, и ждет, пока родители соберут все необходимые документы и вещи в небольшой рюкзачок мальчишки. Мать периодически ругалась, вспоминая, где лежит нужная одежда, и ходила из одного угла квартиры в другой. А отец просто создавал видимость помощи. Он медленно ходил по коридору, иногда заглядывая в комнату, будто что-то ищет, а по факту просто бессмысленно блуждал по квартире, «проветривая треники». Спустя десять минут, буркнув под нос: «Ай, ладно, сойдет… Без нее обойдется», женщина протягивает детский красный портфельчик первоклассника. — Хорошо. А принесите еще кроссовки Антона и какую-нибудь легкую курточку… — просит Арсений родителей, молча наблюдая, как уставшая мать тяжело вздыхает и незаметно пытается закатить глаза. Женщина уходит в коридор, шаркая по ковру ногами, и спустя минуту приносит все необходимое. На улице глубокая ночь, да еще и достаточно холодно, поэтому врач, осторожно, чтобы не разбудить малыша, укладывает его на диван поверх раскинутой курточки. Он заботливо надевает на маленькие ножки детские кроссовки, просовывает руки в рукава осенней легкой курточки и аккуратно берет малыша под попу, прижимая к себе. — Сереж, я возьму ребенка и его портфель, а ты все остальное… — врач накидывает на плечо рюкзак и обнимает этой рукой малыша за спинку. — И ящик не забудь… — тихонько усмехается Арсений и направляется к выходу из квартиры. — Да не забуду я… Я же не такой тупой, чтобы второй раз забыть… — обиженно бурчит парень, двигаясь следом. — До свидания… Врачи выходят из квартиры и сразу направляются к лестнице, помня, что лифт не работает. Одно радовало: спускаться намного легче, чем подниматься. Арсений предельно осторожно держит мальчика на руках и старается максимально плавно спускаться по ступенькам, чтобы не ощущался каждый шаг как толчок. Своих детей у Арсения не было, поэтому к этому крохе у него на руках мужчина обращался очень ласково. Мальчишка крепко спит, найдя очень удобную и мягкую подушку в виде плеча врача в спецформе, и тихонечко посапывает, с каждым вдохом грея шею старшего горячим дыханием. Выйдя на улицу, мужчина прижимает мальчика сильнее и старается поскорее дойти до машины скорой помощи, чтобы мальчик не успел замерзнуть, а Сережа спокойно плетется сзади, таща тяжеленький ящик в руке. Хорошо, что Позов припарковал машину близко, поэтому меньше, чем через минуту, Арсений с ребёнком в руках оказывается позади, а Сергей, оставив ящик, закрывает дверь и садится на почётное место спереди, где обычно ездят старшие по смене. Но в этот раз ему повезло. Ехать до больницы, которую они запросили, около получаса, поэтому малыша никто не будит. Арсений усевшись поудобнее на кушетку, не стал укладывать на нее мальчишку, а лишь аккуратно развернул мальчишку бочком у себя на коленках, чтобы тому было удобнее лежать, и прижал к себе. Мужчина временами мягко поглаживает по спинке и улыбается от дыхания Антона, который продолжает сопеть в шею, от чего иногда становится немного щекотно, но мужчина все терпит, стараясь не шевелиться, чтобы кроха поспал подольше после такого стресса. Арсений чувствовал вину перед Шастуном за то, что был излишне строг, когда это было не нужно, из-за чего, скорее всего, и случился приступ. Ведь припадок эпилепсии может спровоцировать и стресс. Мальчишка казался Попову совсем другим, не похожим на остальных детей. Антон был, как нежный цветок, который нуждается в любви и заботе, но, даже не получая её, он остаётся светлым дитем. Он очень мягкий и добрый ребёнок, учитывая, какие у него родители. Даже почти сразу простил врача всего лишь за тёплые слова и объятия. За них, казалось, малыш готов простить все. Да, кроха позволил себе проявить агрессию, но это произошло из-за страха, детям тяжело его контролировать, но, тем не менее, в душе он предельно ласков и любвеобилен, что сразу приметил педиатр. Когда до больницы оставалось меньше десяти минут, водитель наехал на кочку, из-за чего машину слегка тряхнуло. Ребёнок из-за этого просыпается и, хотев было заснуть обратно, замечает, что он не дома, а в какой-то странной для него машине и едет не понятно куда. Малышок боязливо отрывает головку от плеча старшего и, повернувшись, испуганно разглядывает машину, почти сразу понимая, что он в скорой. На полу стоит оранжевый ящик, вдоль машины одно длинное сиденье, а по середине расположена кушетка, застеленная чистой одноразовой пелёнкой, с другого бока по полочкам сложено много других разных чемоданчиков. — А куда мы едем? — испуганно спрашивает малыш, хмуря бровки, у наблюдавшего за ним врача. — Кто у нас проснулся? Антошка проснулся. — по-доброму говорит Арсений. Хотя он уже давно заметил, что ребёнок не спит, решил, что тому лучше сначала изучить обстановку. — Мы едем с тобой в больницу, где тебе помогут поправиться хорошие и очень добрые врачи. — отвечает Попов на вопрос парнишки, стараясь преподнести не очень приятную новость как можно мягче. Однако Антошка все равно сильно пугается и начинает хныкать, снова выпуская слезы наружу. — Ма-ам? — отчаянно тихонечко зовет мальчик, боязливо оборачиваясь по сторонам. Он слегка приподнимается, так и оставаясь сидеть на коленках, но рукой упирается Арсению в грудь, чтобы чуть отодвинуться и развернуться. Мальчишка начинает еле слышно плакать от накатившего кома в горле, но старается не показывать, хотя чувствуя потенциал обиды и страха внутри, понимает, что это невозможно. Он закусывает губу, изо всех сил пытается сдержать слезки и безуспешно ворочается в суете, оглядываясь, чтобы найти хотя бы одного родителя. — Не-е-т… — дрожащим голоском хнычет мальчишка, будто сам себя хочет убедить в обратном, словно это плохой сон, и пытается слезть на пол. — Что такое, Тош? — тепло спрашивает врач, заглядывая мальчику в глазки, что старательно и боязливо их отворачивает. — Мой хороший, что случилось? — Арсений мягко опускает руки на плечи малыша, стараясь успокоить и поддержать, ведь машина все еще ехала. Мальчик запуганно стонет, хнычет и слегка отходит от врача в другую сторону, спиной вперед. Ребенок неслабо напугался всей обстановки, да еще и ни одного родственника рядом… — Антош, все хорошо! Ничего страшного вообще здесь нет… Иди ко мне, солнце. — Арсений осторожно подходит к напуганному ребенку и садится на корточки, протягивая руки и мягко поддерживая малыша. — Я не хочу в больницу… — горько еле слышно пропищал мальчик и снова полил слезки, искренне смотря на доброго доктора. Арсений мягко шепчет губами «Тише» и заботливо притягивает мальчонку к себе, обнимая и удерживая на небольших кочках. — Я понимаю, что тебе страшно. Это нормально. — Арсений, взяв кроху на руки, медленно возвращается на кушетку и усаживает его на коленки бочком. — Зачем же плакать, Тошенька? Смотри-ка, ты у меня на ручках. У тебя что-то болит сейчас? — ласково спрашивает врач, чуть наклоняясь к ребенку. Антон, еще слегка всхлипывая, мотает головой, а после прижимается к старшему, чтобы доплакать последние «порывы отчаянья и страха». — Ну вот. Значит, все хорошо, зайчонок. Спокойно, малышок. — мужчина заботливо опускает ладони на спинку мальчика, приобнимая и гладя малыша сквозь курточку. Спустя минутку Антон сумел взять себя в руки и постепенно успокоился. Он расстроенно вытирает глазки рукавом и поворачивает голову в другую строну, глубоко вдыхая. Врач, держа это ранимое чудо в руках, что постепенно ему доверяется, мягко перебирает его кудряшки, чередуя с ласковыми поглаживаниями по макушке и затылку. — Антош… Ты все? Больше не будешь плакать? Или еще хочется? — сладко спрашивает врач, пригнув голову, чтобы видеть лицо мальчишки. Антошка, вспомнив, куда его везут и всю суть проблемы, заново шмыгает носом и поджимает губки, стараясь еще раз не заплакать. — Тише-тише, мой золотой! Давай мы с тобой просто поговорим, ага? — заметив, что ребенок на грани еще одной истерики, Арсений старается сразу утешить мальчика. Он осторожно приподнимает личико ребенка, заметив влажные реснички. — Надо просто немного полежать в больнице и полечиться. Там нет ничего сильно страшного. Мы тебя сейчас проводим, зарегистрируем… Тебе все покажут. Может, даже друзей еще найдешь. — мужчина, рассказывая все это, внимательно следит за эмоциями ребенка и ласково поглаживает большим пальцем по щечке, вытирая еле видные следы от прошлых слезок. — А, если ты хочешь, я буду приходить иногда… — мальчишка шмыгает носиком и поднимает зеленые глазки на старшего. — Хочешь? — Шастун слегка кивает, боязливо смотря в голубые глаза напротив. Но страх этот не относился сейчас к Арсению. Мальчик просто открыто решил показать его мужчине, доверившись. — Ну значит, я обязательно буду тебя навещать! — прижал малыша к себе крепче и, слегка нагнувшись, поцеловал мальчишку в лобик, заставив того улыбнуться и смущенно уткнуться мужчине в грудь. Первая улыбка Антона за все время.